КСЕНИЯ

Протоиерей Сергий Баранов

В 1999 году меня как художника-иконописца посылают в Синодальный архив Санкт-Петербурга с целью поиска проекта восстанавливаемого храма в честь Преображения Господня г.Орска. 
Город архитектурных и исторических достопримечательностей кружил голову. В первый раз оказавшись в Питере, я бродил по его улицам разинув рот. Крутил головой направо и налево. Переходил от одного архитектурного шедевра к другому, с улицы на улицу, пока уже во второй половине дня, наконец, не посетила мысль: «Я ведь верующий, православный и свое посещение этого прекрасного города нужно было бы начать с поклонения Святым местам Петербурга. В первую очередь с Иоанновского монастыря на Карповке, где лежит Святой Праведный Иоанн Кронштадтский, и со Смоленского кладбища – места упокоения Святой Блаженной Ксении». 
Расспросив у прохожих свой путь, я отправился в паломничество, но на Карповку попасть не довелось, так как в связи с ремонтом станция метро была закрыта. Пришлось повернуть на Смоленское кладбище. И здесь не без искушений: я проехал нужную станцию, вернулся, выйдя из метро, подошел к трамваю и решил, что это не мой. Ушедший трамвай оказался именно тем, что едет в нужную сторону. Пришлось ждать еще минут двадцать. В связи со всеми этими недоразумениями я прибыл на Смоленское кладбище уже в начале шестого вечера.  
На кладбище было пустынно. У часовни Ксении стоял одинокий посетитель, который, завидя меня, стал кричать навстречу: 
– Как жалко, что опоздал! Всего пятнадцать минут, как закрыли! Так далеко ехал и опоздал! – кричал мужчина, стоящий у восточной стены часовни. 
Откуда он узнал, что я издалека?! Чемодана со мной не было – оставил в камере хранения. А мужчина продолжал: 
 – Ведь с самого Урала приехал и опоздал! 
После минуты недоумения, я сказал себе: 
- Наверно, для этого места все происходящее закономерно! Здесь все происходит по своим законам.
Встретивший меня у закрытой часовни новый знакомый поспешил утешить: 
– Ты не переживай! Подойди вон к алтарной части, прислонись лбом к стене и проси у Ксении, как у живой. Здесь все так делают. 
Я подошел, прислонился и попросил: «Ксения, у меня есть желание стать священником. Если в этом нет гордости, глупости, если есть Воля Божия, помолись, пожалуйста…» Помолился о своей семье, еще о чем-то…
	Мы немного пообщались с мужчиной. Он простился, стал уходить, прошел шагов 15-20, остановился, и, обернувшись ко мне, заплакав, сказал: 
 – Ты всегда сюда приезжай, я – инвалид детства по ЦРБ. Приехал к Ксении 3 года назад на инвалидной коляске и вот теперь каждый день прихожу сюда своими ногами. Приезжай сюда обязательно! 
Мы расстались, а через три месяца прихожане привезли мне с паломничества с Петербурга от Ксении свечку и акафист и еще, буквально через пару дней, настоятель отправляет меня в Оренбург на рукоположение в сан дьякона. По традиции ставленник накануне на утрене должен читать шестопсалмие посреди храма в толпе народа. Я переживал такое сильное волнение, что трясущиеся руки не держали часослов. Нужно успокоиться, помолиться. Кому молиться? Почему-то первой на ум и сердце пришла Ксения. «Ксения Блаженная, помоги мне, дай силы духа, успокой меня, укрепи!»
В нужное время я спокойно вышел, прочитал так, как будто уже много лет это мое единственное послушание. После чтения, возвратившись в алтарь, стал в сторонке, в тени. Служба продолжалась. Начался канон и вдруг слышу чтецов: «Ксения, Ксения…», почему читают «Ксения…»? В связи с чем? Я стал спрашивать у духовенства и услышал в ответ:
- Так ведь сегодня ее день! День Ксении Блаженной! К своему стыду я тогда даже не знал день ее праздника. Но она – дорогая моя Ксения – именно в этот день через три месяца после молитвы у ее часовни в Петербурге, когда я просил ее ходатайствовать о моем священстве, именно в этот день своей памяти она исполнила мою просьбу! 
Я пишу сейчас, а у самого ком в горле от признательности к ней – моей ходатаице, покровительнице. Все очень чудесно! Даже то, что подрясник мне на рукоположение за одну ночь перешивала вручную старая больная монахиня Ксения. И дни своего сорокоуста пришлось ходить по Оренбургу, как юродивому, в старом изъеденном молью пальто сталинских времен и цигейковой шапке, также очень антикварной. Потому что  духовнику пришло на ум нарядить меня именно так вместо моей приличной одежды. Казалось, что Ксения была рядом во всех мелочах, все устраивала, опекала. Я очень благодарен ей. Это моя святая. 
Но я ее очень люблю не только за участие в моей судьбе. Она очень близка мне по духу. Подвиг юродства очень сложный не столько несением креста смирения, непонимания окружающих. Сложность еще в том, что здесь нужно не казаться безумным, играя роль, а быть безумным Христа ради. Это очень тонкая тема и многие, не понимая сути этого редкого духовного подвига, повреждаются и становятся посмешищем бесов. Вместо радости Христу доставляют огорчение, а православному народу смущение и искушение. Двадцатое столетие дало церкви много блаженных, но некоторые из них очень смущают сердца православных юродством не по Христу, а по своему сценарию. Ксения Блаженная очень деликатная Святая. Правильная, настоящая, глубокая. Я позволил себе писать о ней с целью обратить внимание, что Она не просто дурачилась, юродствовала. Все гораздо глубже, мудрее. Очень боюсь исказить ее подвиг и поэтому говорю, что все, что я написал, очень условно. Я могу ошибаться. Ксения, прости меня за ошибки, искажения и помолись обо мне грешном! Аминь.
I

Время. Я переживаю время. Я чувствую время. Оно становится осязаемым, густым, упругим. Я слышу его тысячами маленьких ручейков сливающихся в большую томную реку которая течет, течет.
Ее не остановить, она проходит сквозь пальцы, она ускользает, стремится вперед. Неумолимо ее сила влечет нас как щепки, мы плывем рядом, кружась в маленьких водоворотах приближаясь и удаляясь. Мы еще рядом.
Крошечными мозгами маленькой щепки мы думаем, что так будет всегда, это никогда не прекратится, не кончится…
Но время движется, а все, что движется, приходит к финалу.
Андрей Федорович, как же так?.. Андрюшенька, милый мой, дорогой Андрей… Пришло твое время, наше время. Ничего не понимаю, какая я безпомощная, ограниченная перед тайной времени.
Как болит. Сердце разрывается на тысячи маленьких частей. Боль парализует рассудок, заполняет все существо. Боль останавливает время. Я проваливаюсь в никуда, в черноту, прекращаю быть, существовать и вспыхиваю снова, оживаю, несусь. Опять болит.
Андрей Федорович…
Андрюшенька…
Ум говорит, что ты умер, а сердце не понимает – это как, что такое умер. Ты лежишь передо мной в гробу. Это ты, но это и не ты. Это то, что ты наполнял. Андрей, где ты? 
Я ищу тебя. Я иду за тобой. Возможно ли это – за тобой. Стоп. Андрей, тебя уже совсем нет никогда-никогда? Никак или все-таки…
Или просто ты не со мной. Нет, неправильно говорю, ты не в моем. Не в моем пространстве. Там где останавливается время, прекращается и пространство, потому что пространство тоже имеет границы.
Ты в вечности, а у вечности свои законы. И поэтому, чтобы понять где ты, что ты, как, я не могу пользоваться своим мировоззрением. Я не должна ограничивать тебя своими рамками. 
Я не могу принять, что тебя больше нет, так не может быть. Это противоестественно. Противоестественно не с точки зрения физиологии. Это где-то в сердце. Мозг говорит – все просто – он умер как все до него, как после него. А где-то глубоко в интуиции, в сердце, что-то противоречит, не соглашается. Это не возможно, нет смерти, это не то, как мы понимаем, это что-то другое, кардинально другое.
Откуда все это у меня? О чем я думаю?
Андрей Федорович…
Андрюшенька, вот же ты – рядом. Нет, все как-то не так… я ничего не понимаю. Я перестаю понимать умом, головой, а в сердце, где-то там глубоко, происходит жизнь, безобразная, необлеченная в форму, очень простая не сложная, чистая. Я думаю ее, эту жизнь, переживаю, чувствую. Андрей, ты ушел куда-то туда. Ты там есть. Но ты есть не так как я, как-то по-другому, но ты есть и ты там.
Больно, невыносимо больно.
Боль парализует рассудок, останавливает мысль.
Ум не работает, он тонет, захлебывается, умирает. Но в это самое время крайнего кризиса умирания, остановки, начинает жить что-то другое. Мироощущение этого другого не разбито на детали, в дребезгах деталей утомительная сложность, разделительность.
Там, в этом другом, очень просто, цельно.
Совершенно просто.
Почему я все это говорю? Откуда я это знаю? Я сошла с ума от горя, от боли? Что значит сойти с ума? Перестать думать в рамках принятого, или вообще думать?
Что такое думать?
Это только логика или что-то еще? Там в сердце внутри есть еще другое думать, лучше сказать мироощущать. Так правильнее, точнее.
Андрей, если ты не перестал быть, значит не перестал мироощущать. Ощущать – значит реагировать, реагировать на то, что: плохо и хорошо, приятно или скорбно, грустно.
Андрей, как тебе там?
Миленький мой тебе не плохо там, что ты чувствуешь? 
Почему я все время говорю: больно, больно, мне больно? Я ведь совсем не подумала как ты? Андрей, а как ты? Вдруг тебе нехорошо, не благополучно.
Господи…
Господи, Господи, Господи!
Как долго я это понимала. Почему я не подумала об этом сразу?
Андрюша, как ты там? Господи, не оставляй, не отходи. Он один там сейчас, совсем один!
Почему я все время о себе? Нужно о нем, для него… Молиться, нужно молиться. Господи, пусть ему будет хорошо. Крепко молиться, очень сильно. Только о нем, только для него. Господи, упокой, помоги, моему Андрею, мужу моему, любимому мужу моему.
Господи… Что я говорю?
Мое Господи оно неправильное, так нельзя, оно пустое.
Я говорю: Господи, а мысли цепляются за образы, воспоминания, ощущения.
Я не в Господе.
Я так не помогу ему.
Андрей Федорович… Андрюша…
Я должна идти к Богу, стоять перед ним, держать за полу и просить. Просить о тебе. Мой мозг цепляется за все, что вокруг тебя: образы, воспоминания.
Он уходит от Него и я говорю не лично Ему, а в эту сложность, туманность.
Так нельзя.
Господи, только Ты, только перед Тобой предельно просто иначе любая сложность уведет меня от Тебя. Господи, очень внимательно, просто несложно.
Господи, Господи, Господи…
А Андрей только в общем, сама суть без образов, деталей.
Господи, Иисусе Христе. Господи, Иисусе Христе. Господи…
Ум здесь ни вправо, ни влево.
Господи, упокой Андрея. Господи. 
Как мешает голова. Она все время вспоминает, рисует, мешает.
Вся молитва только в Господе. Там все. Ему не нужно ничего объяснять, глупо Ему объяснять. Господи и все Он сам все знает, он понимает. Только нужно быть в этом. Господи. Ничего больше. Как мешает голова: вспоминает, рисует.
Не хочу ее. Не нужна. Только Господи. Безумие. Добровольно ради цели, определенной цели. Господи, предельно просто возле Тебя о нем, для него.
Упокой Господи.
Господи, Господи, Господи…
Ни вправо, ни влево.
Предельно просто, несложно.
Господи…

II

Молодая женщина стояла у гроба своего мужа. Придворного певчего Андрея Федоровича Петрова внезапно скончавшегося в самом расцвете своего бытия.
Впереди должно было быть так много. Счастье с любимой молодой женой Ксенией. Прекрасным другом, любимой, частью его сердца. Любимое дело и положение позволяющее иметь стабильность и перспективы вперед.
Молодость, силы, планы…
И вдруг смерть. Никто ее не ждал. Даже не думал, не подозревал.
Да, это бывает, но не здесь, не у нас. Там, на соседней улице, где-то далеко, нескоро.
И вдруг, как гром.
Жизнь Ксении остановилась во вне. Она вся ушла в себя.
- Поплачь, дочка, поплачь. Нужно как-то прорвать это напряжение. Ну, поплачь же! Где ты, о чем думаешь? Поговори, поделись. Нельзя так. Нельзя.
Ксения молчала.
Она смотрела куда-то вовнутрь себя, смотрела напряженно, сосредоточенно. Не реагируя ни на что внешнее.
Так было у гроба, на кладбище, на следующий день, через два дня. И вдруг – Всем доброе утро! Я Андрей Федорович. Рад приветствовать!
Утром третьего дня Ксения появилась перед родственниками крайне необычным образом. Она была одета в платье мужа: штаны и китель.
На имя Ксения она больше не отзывалась, именуя себя отныне именем своего покойного мужа Андрея.
Этим же днем, кроме ежедневного посещения заутрени в Петербургских храмах, где она аккуратно заказывала по мужу сорокоусты и панихиды, давала за упокой милостыню, Ксения озаботилась определением своего небольшого наследства. Стала расточать его на дела милосердия. Объясняя это тем, что Ксения Петрова умерла. Родственники пытаясь это остановить из самых добрых побуждений обратились к доктору психиатрии с просьбой освидетельствовав больную, признать ее юридически неправомочной, расточать таким образом свое небольшое наследство.
К их глубокому огорчению пришедший доктор заявил, осмотрев молодую вдову, что признаков помешательства не наблюдает. Причиной необычного поведения считает большое нервное переутомление, которое вылечит покой и время.
- Давайте ей эти успокоительные микстуры и не трогайте ее, не лезьте в душу. Как Бог даст.
Пережившие первый шок от поведения бедной вдовы, не видя к тому же результата в своих попытках остановить ее чудачества, родственники мало-помалу стали свыкаться с ее положением. К тому же она была тихой и никому не доставляла дискомфорта.
У Ксении началась новая жизнь. Прежняя Ксения Петрова умерла. На улицах Петербурга появился необычный Андрей Федорович, который, первое время, носил мундир придворного певчего, а со временем стал надевать красную кофту и зеленую юбку, но с тем же неизменно мужским именем. Андрей Федорович Петров.

III

Ну, почему же. Нельзя сказать, что я была неверующая. На мне с детства крест, говение, исповедь, причастие как у всех в свое время. В доме иконы, Отче наш перед едой и перед сном.
Венчанные мы с Андреем.
Любили иногда петь на два голоса Херувимскую «Симоновскую». Он, как певчий учил меня.
Верующая я была всегда.
Почему вдруг этот вопрос? Потому что мое нынешнее Господи стало другим.
Гос-по-ди…
Иисусе Сладчайший, какую горечь нужно было выпить, чтобы пережить вот это Сладчайший. 
В те минуты величайшего напряжения, когда я вдруг ощутила, что должна помочь Андрею своей молитвой, что я очень ответственна перед ним. Тогда я впервые с ужасом стала понимать, то не могу молиться, не могу, потому что не умею. То, что было до сего дня – это была не молитва – культура, привычка, обязанность, так надо… что угодно, но не молитва. Не молитва главным образом потому, что не было Тебя.
Были обращения к Тебе, просьбы к Тебе, мысли о Тебе. Но Тебя самого, Господи, во мне не было. Ужасно. Я не знала Тебя.
Я столько знала с детства о Тебе. Родители, воспитатели, педагоги, законоучители, священник приходскй, молитвы, службы, чтения.
Очень много о Тебе.
Но я совсем не знала Тебя.
Господи, Иисусе мой Сладчайший, как я была, что я была, зачем я была?
Глупо, безсмысленно, юродиво.
Сначала нужда найти Тебя ради Андрея, помочь ему, отмолить; нужда заставила меня искать Тебя, Господи, чтобы не говорить в пустоту, обязательно прямо Тебе лицом к лицу, очень близко, доверительно, убедительно.
Лицом к лицу устранив между нами все помехи – эмоции, образы, впечатления… Только Ты, Господи и я, даже моя беда, моя просьба, очень вобщем, несложно, не заслоняя Тебя, Господи.
Очень сосредоточенно, предельно внимательно. Я очень боялась упустить Тебя, Господи, не потому, что та ускользала, а потому я постоянно сбивалась во впечатления, образы, переживания. Я постоянно уклонялась в сложность, теряя Твою простоту.
Пока постепенно употребляя большое смирение все на дольше и дольше возвращаясь к Тебе я вдруг стала переживать Тебя, Господи. Переживать Тебя как личность, как личного Бога.
Ни в коем случае, ни в образе, ни в описании, ни в приметах. А в великой простоте, которая не подходит под описание расчление на приметы, образы.
Совершенство Твое, Господи, выше любого описания, сравнения я вдруг стала переживать Тебя безобразно, неописуемо и в то же время очень чутко, близко. Раньше, чем больше я пыталась представить Тебя подробно, наглядно, тем дальше Ты от меня был. И как только я освободилась от своих тварных земных ориентиров, понятий – вдруг Ты открылся для меня очень чутко, близко. Я вдруг смогла говорить Господи именно Тебе. Так как я раньше не знала, даже не могла выдумать. Это как чудо, откровение.
В этом своем новом состояния вдруг стала понимать, что причиной обращения к Тебе является уже не Андрей, вернее не только Андрей. Причиной являешься Ты Сам, Господи, моим исканием, моей жаждой, моим миром. Миром, который вмещает в себя и Андрея и вообще всех и все.
Сосредоточившись в одной точке, одной теме, одной личности, в Тебе, Господи, оторвавшись от всего внешнего, от всего, что не Ты.
Оторвавшись от всего мира в его мельчайших подробностях, личностях, как я их переживала, вдруг постепенно стала мироощущать все через Тебя, очень просто, добро, благостно. Я стала любить все и всех, но не своей любовью, привязанностью, я через Тебя, Тобой.
И здесь был уже не только Андрей, здесь были все и все, все что Ты Собой, Господи, пронизываешь, наполняешь. Я полюбила этот мир не своим эго, а Тобой, Господи. Я стала переживать за него, молиться, любить.

IV

Мало ли на улицах Северной Столицы нищих, бездомных, странных людей. Но почему-то жители Петербурга стали обращать внимание на молодую юродивую в красной кофте и зеленой юбке, в любое время года и в зной и стужу одетую так.
Она была не навязчива, не вызывающа. Тихая очень была, скромная.
Интуитивно горожане стали чувствовать в этой хрупкой бездомной что-то светлое, теплое.
Ее стали узнавать, улыбаться, приветствовать:
- Андрей Федорович, здравствуй дорогой! Как поживаешь любезный?
Ксении стали помогать теплыми вещами, деньгами, продуктами. Все это она тут же раздавала нищим, оставаясь полураздетой и голодной. Завидев ее на базаре, продавцы старались обязательно вручить ей какой-либо подарок или деньги, обратив внимание на то, что после этого торговля будет удачной. Извозчики, уговаривали проехаться в их экипаже хоть квартал, ожидая в свою очередь удачного рабочего дня. Петербургские мамаши были рады, если Ксения хоть минутку подержит их малыша.
Ее любили. Ей были рады. Она принадлежала всем. Днем она была на улицах города, ночью никто не знал, где она отдыхала. И отдыхала ли вообще.

V

Я не юродствую.
Я не думаю об этом, не сочиняю сценариев своего поведения. Я сократила свое я до минимума, его почти нет. Можно сказать его совсем нет в самом себе. Оно все в Боге. Как только оно становится Эго я, личным я, личным без Него, все ломается, рушится, портится. Мое я начинает страдать. Раньше я даже не понимала причину своих страданий.
Я не юродствую.
Что такое безумная? А что такое ум? Ум – это логика? Только логика? А интуиция, сердце? Там тоже ум, но более тонко, чутко. А я бы еще сказала еще более главно.
Логика живет анализом, деталями, ей все время нужно все разложить по полочкам, она не способна видеть в общем, цельно, просто. Сердце видит сразу все, не изучая не анализируя. Оно не нуждается в этом, его видит сродни, знает. Оно знает потому, что Бог открыл.
Познавая мир, стремясь к мудрости, мы доверяемся разуму, логике и уходим в сложность деталей. Как если бы мы рассматривали мозаику очень близко, каждый кусочек не понимая того, что нужно отойти и ты увидишь прекрасную картину целиком во всей красе.
Я не юродствую.
Я отдала предпочтение сердцу. Я освободила его из рабства интеллекта, из сложности интеллекта, я поставила его на первое место.
А логики очень в меру, очень осторожно. Логика не способна видеть Бога. Она способна допускать Его, говорить о Нем, рассуждать. Но Бога видит сердце.
Блажены чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
Чистое сердце – это не сложное сердце. Оно чисто своей простотой, несложностью. Оно видит без деталей сразу саму суть, сам смысл. Так видел Адам, когда давал имена всем созданиям.
Бывает так, что у человека потерявшего зрение обостряются другие чувства: слух, осязание.
Пожертвовав разумом, я отдала больше внутренних сил сердцу, больше пространства, оно стало более тонким, чутким. Оно стало слышать Бога без помех логики чисто, несложно.
Бог очень прост.
Это легко. Здесь начинаешь дышать, жить. Все очень просто.

VI

Петербуржцы, сначала просто встречая Ксению в суете столичной жизни пересекаясь с ней изредка на улицах, в храмах, на кладбище все чаще и чаще стали проявлять к ней сначала бессознательный интерес и симпатию именно к ней, хоть вокруг было много нищих и странных. Это внимание к ней у многих стало переходить в размышление, заинтересованность. Она была необычной, или точнее какой-то глубокой, непустой.
Удивительным образом, при своем внешнем безумии, она оставляла впечатление очень глубокого мудрого человека. Но ее мудрость рождалась не из рассудительности, она была не логическим процессом, процессом временным. Ей не требовалось время на обдумывание, рассуждение. Такое впечатление, что она просто знала; не рассуждала, не напрягалась умом, а просто знала ситуацию, причину и даже будущее.
Горожан сначала удивляло это свойство блаженной, но постепенно они привыкли и стали относиться к этому как должному.
Ксеньюшка знает, она зря не скажет и если она что-то говорила, люди относились уже серьезно. Многим она стала помогать советом, учатием.
- Ксеньюшка, помоги, подскажи, как мне быть, что делать в моей ситуации?
Все чаще и чаще люди стали просить, но больше всего она помогала своей святой молитвой. Много времени она проводила в храмах, на кладбище, где в тишине ей было удобно молиться. Не раз ее видели за городом на пустыре коленопреклоненную с воздетыми горе руками. Она стала ангелом-хранителем этого большого города.

VII

Я прозорливая?
И да и нет. Нужно понимать природу явлений иначе будет грубая ошибка, непоправимая, страшная. Страшная тем, что ты можешь потерять Бога.
Вдруг вырастает твоя самость до тех размеров, что сначала ей станет тесно с Господом, а потом она вытеснит Его совсем, оставшись одна сама с собой.
Так часто происходит с людьми пытающихся войти во святая святых сами собой. Они считают, что это в их власти. Они начинают свое духовное творчество, свое дело. Рассуждают, пишут сценарии своего поведения, наблюдают за своим развитием со стороны и часто запутываются. Запутываются потому, что пытаются дойти до сути Божественных вещей своим умом, своими силами, искусством, упорством. Когда можно пойти и спросить прямо у Бога.
Я говорю о том, что в познании истины одни занимаются интеллектом, а другие молитвой. Одни ищут истину, а другие Того, у кого можно спросить. Очень опасна в духовном пространстве гордость и самость.
Но в том-то и дело, что я совсем чувствую себя ограниченной, не способной, не сильной, ничего не знающей. Потому я и бегу к моему Богу с просьбой: защити, укрепи, открой, научи. И если я становлюсь сильней, добрей, мудрей, если я что-то знаю, то это ни в коем случае не мое, это Бог во мне, потому что я отодвинула свое я, уступив Ему место, отодвинула его, растоптала свое эго я.
Я сказала моему Богу приди и вселися в мя и очисти мя от всякия скверны. Не я уже живу, но живет во мне Христос. Моя сила. Моя мудрость, знание мое, моя любовь.
Я иногда позволяю говорить людям о воле Божьей не потому, что так думаю, считаю, ни в коем случае. Я не могу говорить от себя  и убеждать, что Богу так угодно. Это очень ответственно, неправильно. Когда я говорила от себя, были ошибки, когда от Духа Святого, ошибок не было.
Прозорливая ли я?
Прозорливость возможна при одном непременном условии, условии крайнего смирения, умаления.
Смирение – это не рассуждение о себе. Рассуждение – это сложное действие, а во всякую сложность незаметно подмешивается враг. Смирение – это действие простое, очень простое. Оно как не обсуждаемая истина, как догма.
И думать не о чем, просто ты в этом, потому что так и есть. Очень просто. И ты в это не веришь, ты это знаешь.
Очень убедительно просто.

VIII

Петербург привык к ней - уже много лет Ксения была его частью, частью этого города. Ее слушали, уважали, любили. Не случайно. Когда пришло ее время, время ее ухода, е смерти, в эти дни горожане ощутили, как нуждаются в ней. Как она им необходима, даже тем, кто все эти годы просто наблюдал ее со стороны.
Никто не хотел ее потерять, с ней расставаться.
Петербуржцы проводили ее на Смоленское кладбище, туда, где она  любила бывать. Проводили, а на следующий день кто-то пришел к ней вновь. И на следующий день, и еще, и опять.
К ней шли, как к живой, говорили, просили, плакали, молились. Через время на могилке Ксении поставили каменную часовню, деньги на которую собрали всем миром.
В часовне всегда многолюдно. Люди идут к ней, едут издалека, жалуются, плачут, просят и, самое главное, получают.
Она теперь принадлежит уже не только Петербургу, она принадлежит всей России, всем нам.

IX

Андрей Федорович, здравствуй мой дорогой! Это я, твоя Ксения. Я иду к тебе.
Пришло мое время, наше время. 
Как я переменилась, совсем другая стала. Очень тяжело переживала я тогда тайну смерти, там у твоего гроба. Мрачно, мучительно, невыносимо. Как легко ступаю сейчас к тебе в вечность, в вечность не пустую, холодную. Туда, где все наполнено Богом. Где все Им пронизано, освящено.
Когда рождается ребенок, покидает свой уютный крохотный мир, он переживает потерю, трагедию. Малыш плачет, упирается, протестует, боится. Но, вдруг, освободившись от тесноты, темноты, он делает первый вздох, видит свет, ощущает мать и чувство трагедии, потери сменяется радостью переживания этого мира, огромного, светлого, по сравнению с темной утробой.
Господи, я иду к Тебе, я шагаю из ограниченности своей плоти в Твою безграничность, в Твой свет, Твою любовь. Там есть Андрей, там есть все, весь мир. Там есть Ты, Господи.
Очень близко, чутко, лицом к лицу.
Там не нужно думать, там нужно жить.

ЮРОДИВЫЙ

- Блаженный, здравствуй!... 
-Я с тобой здороваюсь, тупенький. Молчишь...? 
Ну, чего молчишь, горюшко?
Вот улыбнулся, подал признак жизни. Реагируешь! Слышишь, значит, а не отвечаешь... Говорить не хочешь? Гордый?
Улыбаешься... Да, нет, вроде не гордый. Чем тебе гордиться, юродивый?
Улыбаешься... И глаза вниз...
Как поживаешь? Хорошо, да?
А чего, вам - дуракам - всегда хорошо! Во многой мудрости много печали, а тебе хорошо. Ни мудрости, ни печали... Хорошо...
Улыбаешься... Не говоришь, но и не уходишь. Учтивый...
Не уходишь.... Так и я тут с тобой чего-то. Мне-то что нужно? Интерес какой?
К тебе что, можно проявить интерес? А, юродивый?...
Ты на нас не похож, вот я и заинтересовался, чего там у тебя внутри, пустота или винегрет наоборот, сумбур какой? Ну, чего смотришь, скажи чего-нибудь! Молчишь...
А вот глаза у тебя не пустые. Какие они, глаза твои? Смотришь вниз опять...
Глаза - зеркало души. Чего оно отражает, твое зеркало? Есть там что-то?
Не сумбур, нет. Когда сумбур, тогда суматоха, толкотня мыслей. Нет, здесь не так. И не пустота. Когда пусто, взгляд стеклянный. А ты, убогий, ведь смотришь куда-то? Так ведь? А я уже не в первый раз на тебя смотрю. Ты - инопланетянин, как из параллельного мира. И мы для тебя параллельные, потусторонние. Может, и ты нас смотришь, как на гуманоидов? И улыбаешься ...правильно говорю? А, юродивый...?
А куда ты смотришь, если не сюда? Туда, в свой мир? Там по-другому, да?
А я тебя в церкви видел. А чего ты там понимаешь, если ты не понимаешь?
А я понимаю? Честно?
Кажется, вот-вот, сейчас, уже близко ...и вдруг срывается, и опять так далеко. Напрягаюсь мозгами, все логично, правильно, все по полочкам. И искренность есть, и желание, и как сквозь пальцы... Понимание есть, а Бога - нет. И разочарование. А у тебя ровно...
Равнодушен ко всему? Или к нашему только? А твое что? В чем оно? Как ты видишь? Не так, как мы? А как? А почему ты должен как мы, если ты - параллельный? А, может, у тебя другая логика, образы, законы, ассоциации...
Почему наши правильные, а твои - нет? Потому, что нас много, а ты - один?
Все так думают и видят, как я, а результат какой? 
Чего-то у нас часто плохо, как будто чего-то не видим. Не понимаем...
Ты вон, дурак, а добрый, а я - злой. Даже на тебя сейчас злой за то, что ты -добрый, как бы в укор мне. И не надо тебе ничего. Как будто все есть. Больше, чем у нас. Твое малое больше нашего большого.
А кто определил меры? Меры, ориентиры, направления... мы мудры в законах нашей логики. А что выше логики? Что не нашей логики? С чем сравнивать, на что ориентироваться? Какой образ может понять безобразное? Как можно рукой схватить духовное? Сквозь пальцы...
Вижу, сочувствуешь. Добрый ты...
Мы пытаемся понять, а ты просто живешь этим. Тем, что мы пытаемся понять. Без мыслей, без логики, не в законе ты, не в рамках. 
Как будто оттолкнул свой челнок от причала разума и плывешь тихонько, смотришь только на Бога...
Мало это или много? А как это - на Бога?
Я тоже хочу. И не получается. Рассудок мешает. Мысли, образы, рамки, в которые пытаюсь впихнуть неограниченное. Где границы ума? Только ли в рамках рассудочного? А там что, дальше? Разум - не весь ум, ум шире. Он вообще не в рамках.
Сколько наговорил-то, и кому! Ты ведь не понимаешь! Не понимаешь, а жалеешь. Не понимаешь, что я тебе говорю, но чувствуешь, что плохо мне. Чувствуешь и сочувствуешь. Умно это или глупо? Мало или много?
Большое видится на расстоянии, а мы - с логарифмической линейкой к Богу...
А ты не испытуешь, ты присутствуешь... 
«Не будете, как дети, не войдете в Царствие Небесное» - может, это про тебя?
Не про меня, уж точно! Ладно, пойду я. Будь здоров, юродивый!
Прощаюсь я с тобой, до свидания! Молчишь, блаженненький?! Молчишь и улыбаешься...
Вздохни обо мне, когда на Бога будешь смотреть. 
Улыбаешься... 
И глаза вниз...