ОГЛАВЛЕНИЕ                               стр.

От автора
Ненадолго миры свои оставьте

1986г.-1993г.

Стая
Нас бабушка когда-то обшивала…
Зачем как назойливый свет…
Моложе Джульетты тогда я была…
Знак
Русальная неделя
Закат
Уснули, съежились заботы…
В сырой усталый вечер…
Мечта моих детских и нынешних снов…
Иные люди мне напоминают…
Свет детства
Божье деревце
Я прикоснусь к тебе…
Когда судьба способности дает…
Как лист кувшинки…
Что нас гонит из дому на волю…
Вандалы
Комета Когоутэк
Благословляю вьюжный день…
Я тени милые ждала…
Зачем я не розовый парус…
Безумные экипажи
Все сказаны слова…
Час покаяния
В шальную ночь…
Признание
Заботы
Юбилейное
Повенчана
Над нежностью нашей несмелой…
Призрачный тополь на склоне…
Исповедь
Во сне бутон парил…
На Сакмаре туман…
Осеннее
Соседи
Черный зной
Ходит, бродит серый морок…
Небогатая эта аллея…
На этюдах
Стихи мои…
Дар
Судьба
Сон
Жизель
Среди забот…

1993г.-2000г.

О себе подумай…
Вершин далеких…
Радугу городу Бог подарил…
Смерть бомжа
Зов
Целый год я веду дневник…
Невысоки наши горы…
Маме
Я поздно начала…
Край родной
Первый крест
Мой гость
Так просто без лунного света прожить…
Ревность
Утро воскресное…
Человек Божий
Качает клен на ветках узловатых…
Нет, обличенье – не моя стихия!.. 
За окнами мечется темное пламя…
Ушла любовь из дома…
Ночи
Крик
На воздвижение главного купола 
     храма Петра и Павла г. Новотроицка
Мне время кажется живым…
Инопланетяне
Зимняя радуга
Сестрам
Путь
Любовь
Страшно взглянуть в лицо беспредельности…
Любившим Александра
Червонные кони
Сытый голодного не разумеет…	
Перекати-поле
Ночной разговор
Кара памяти
Жених

2001г.-2005г.

Николин день
Пресветлый лик твоей любви…
Тихо-тихо, чтоб не слышали…
Умерла наша мама старенькая…
Бог свободным создал человека…
Душа убитого с собой…
Сказка о двух пропавших душах
В январе капель…
Первоапрельское признание
Цветок мой горит
Чистота
На убывающей луне…
Мария
Дни били под дых…
На границе пресветлого рая…
Сиреневый романс
Когда художник умирает…
Поэты, как цветы…
Колыбельная внуку
Лукерья
Родник моей любви иссяк…
Говорят, что писать о любви не могу…

2009г.-2013г.

В степи высокой, каменистой…
Нелюбимому
Ненаписанное стихотворение
С каждым годом все меньше…
Мой ангел-хранитель…
Бульярская луна
Так многое приходится скрывать…
Как ангелы с неба…
Что-то снится мне мама…
11 сентября 2001 года
Моя душа вмещала степь
На пути в Костанай
Птиц кто-то выпускал…
Сказка о зяблике…
Ожерелье
Дом
Афине надоело воевать…
Проповедь нам говорит священник…
Сколько в этом году ковыля…
Ни за что судьба дала…
Куковала серая кукушка…
Любите врагов ваших.
Полет 
Пропавшая строка

От автора

Непростое это дело – сказать автору несколько слов о своем детище, которое, по его мнению, обязательно должно увидеть свет. 
Начала излагать от третьего лица – так и продолжу.  «Взгляд со стороны»  - рассказчик, а иногда и оппонент автору. 
Итак, взгляд со стороны на собственное творчество, неотделимое от жизни. 
С 1993года по 2013год написано одиннадцать книг, восемь из них издано. Может быть, с Божьей помощью,  удастся издать еще две книги  в 2013году. Из восьми изданных только два сборника стихов. Правда, еще три – это стихотворные сказки и легенды для детей и взрослых. Две книги – смесь стихов и прозы и одна – рассказы. С 2005 по 2009год стихов нет – есть рассказы.
- Какая разбросанность! Наш пострел везде поспел! Не иначе графоман! Так не бывает… 
- Неправда ваша,- стонет автор, - просто я такой разносторонний! Я еще и на работе  технические тома пишу! Вот вам!
- Ну тогда… Тогда вы, Любовь Алексеевна – современный Ломоносов…
- Нет, я не Ломоносов. Я – Гете. Правда, он написал сто сорок три тома, из которых девятнадцать  научных… Но он, знаете ли, гораздо раньше начал. 
Так что же задумал автор, собирая стихи разных лет в один сборник? Может быть, он собрал лучшие и показывает свои вершины? Но тогда это следовало бы назвать «избранное».  Скорее всего, так и нужно было бы поступить. Видимо, у автора другая задача.
Как будто не связанный необходимостью материальных затрат и хлопот, связанных с изданием, свободный «творец», баловень судьбы, инженер с огромнейшим стажем, он просто захотел понять, как шло развитие его творчества.
- Так создай, сваргань этот сборник в единственном экземпляре, положи на стол и думай, анализируй, как шло твое творчество. Издаваться-то зачем, когда все стихи по 2005год уже изданы? Неужели других забот нет? 
- Забот – не счесть. Я их со своих плеч не сбрасываю, но детище мое не урод, опасный для общества. «Цветок» мой «увидит свет», если позволит провиденье! - заявил несколько напыщенно уже изрядно раздраженный «взглядом со стороны» автор.
Слабые, по мнению автора, стихи включены сознательно, потому что там недостаток мастерства как бы оправдан накалом душевных переживаний.  Возьмем стихотворенье «Кара памяти». Написано оно в августе 2000года, когда вся страна, весь мир слушали «стуки» с погибающей подводной лодки «Курск».
………………
Над морем сгущается ищущий взгляд.
Кому он? Кому он? Не я виноват!
Не  я убиваю! Не я продаю!
Не  я растлеваю Россию мою!
Но почему же такая вина
Все давит и давит… За что мне она?
Паника совестливого человека…
Бунт совести мы видим и в большом стихотворении «Любите врагов ваших…». Эта вещь кажется пропетой на одном дыхании, да так оно и было. Импульс к написанию -  долго сдерживаемое детское возмущение. Иисусу в священных писаниях «отказано» во всепрощении. Всех грешников простил, а вот Иуду  Искариота, своего бывшего друга, оставил без внимания, «на собственное растерзание». Не могло быть такого! И недостаточно воцерковленного автора буквально прорвало на склоне лет. Ему даже кажется, что если бы  он смолчал, то предал бы Иисуса.
	- Зарапортовалась ты, Любовь Алексеевна. Лезешь в такие сферы… Бог тебе судья, но лучше бы ты смолчала или на исповеди отдала бы священнику свой труд и покаялась бы. Зачем людей смущаешь? Ты или ребенок, или инфантильная беспредельно… А может быть, и что похуже…
	- Уж лучше людей смутить, чем оставлять в таком свинском равнодушии. Да и кто сейчас чем-либо смутится? Насчет инфантильности, - не буду спорить.  Со стороны виднее.  Насчет  «что похуже» - это зря, навесить, конечно, можно всякое. Рассказать тебе,  разумный и осторожный «взгляд», как я в последнее время сказки пишу? Только молчи, пожалуйста.
 Передо мной лежит икона святой блаженной Матроны Московской. Вот к Матронушке, которая мне кажется настолько близкой, что я могу запросто с ней разговаривать, я и обращаюсь: «Все у тебя что-то просят…
Матронушка, милая, отдохни. Давай  будем с тобой сказки сочинять…» И она не отказывается. Смотрит благожелательно – как на блаженную.
 	- Да, слов, пожалуй, найти непросто…
	Петр Николаевич Краснов, кому посвящено одно из лучших стихотворений автора «Стихи мои, вы с норовом шатох…»,  в начале писательского пути пятидесятилетнего литератора удивленно сказал, что тот не стихи пишет, а как будто себя изживает. Верно подметил Петр Николаевич. Но автор упрям, видно, много чего накопил за свои полвека.
Себя, чем больше изживаю,
Тем больше остается света.
Поэзия придет, я знаю,
Но, может быть, не в жизни этой.
	Хитрец этот самый автор. Уверен, конечно, уверен, что уж к нему-то, как ни к кому другому, поэзия не просто «пришла», а за горло бедного схватила. Уверен так же, что в его «изжитом», нет, скорее в пережитом, немало радости и света, которым так хочется поделиться с читателем. В одном уж точно нельзя упрекнуть автора -  в излишке скромности.
……………………….
Но неподвластно рассудку
В сумрачном мире обид
Нежность цветет незабудкой,
Радость жарками горит.
……………………………
От зари, полыхающей алым,
В каждой жилке веселая медь.
Бейся, сердце, пока не устало
Все голубить, любить и жалеть.
Многие стихи похожи на краткие, и не очень краткие, исповеди. Жаль, что эти исповеди без раскаяния. Но не будем говорить о таком высоком, его и верующие знают мало. 
	«Взгляд со стороны» устал. Предоставляю слово самому автору. Оставляю за «взглядом» право вмешательства, когда увлеченный автор, пусть неумышленно, нарушит правдивость жизненных ситуаций.
О духовности, как и многие его современники, автор имеет понятие смутное.
Многое об этом сказано в книге «На убывающей луне».
	Духовным человеком я была в детстве. Тогда я стихов не писала.  
Несмотря на военный и послевоенный голод, я, почти рахитичная девчонка, как сосуд избранный, была наполнена духовностью и поэзией природы.
	В одном из первых стихотворений «Стая», написанном в возрасте сорока шести лет, еще заметны следы духовности. Нет, еще в страшном стихотворении «Безумные экипажи» я тоже ее ощущаю.
	В последние годы, работая над книгой для детей «Кот и сосулька», я записала в своем дневнике молитву-воспоминанье, которая современным читателям покажется сплошным юродством.
Богородица Дева Мария, в раннем детстве, далеком-далеком,
Как тебе я, Пресветлой, молилась! Ни о чем я тебя не просила.
Слезы были слезами восторга.
А потом люди добрые метко стали в душу вбивать гвоздочки.
Странно было. Не очень и больно… Но от них потускнела молитва,
И дочерняя радость иссякла.
Я полвека плыла по жизни, как листок по воде текучей.
А теперь выдираю гвозди из души моей задубелой.
Благодатная Дева света, по молитвам моим ребячьим
Подари мне Любовь и Слово душам детским на радость и благо
И моей душе в утешенье.
- Да, Любовь Алексеевна, к советам ты не прислушиваешься, но лучше бы ты эту запись оставила в дневнике. Зачем так под насмешки подставляться – не понимаю.
	- Ты, «взгляд со стороны»,  все мое творчество беззащитно перед насмешками, да и не только мое.  Но современных читателей крайне мало и вдобавок они ленивые,  я об их насмешках просто не узнаю. А бывают и такие редкие читатели, что даже плачут при чтении моих стихов. Вот для них я и пишу…
	Начала писать поздно. Первое «серьезное» стихотворенье опустилось в мое сердце на Мамаевом кургане в Волгограде. Поехала я туда с ветеранами войны в 1984году.  Может быть, едва выйдя из больницы, я была особенно восприимчива к чужому страданью...  Подходим к комплексу Вучетича. Выступили из камня фигуры погибших бойцов, санитарок… В полуобморочном состоянии рыдала под траурную музыку, а в вагоне пришли строки:
Со стен-руин Мамаева кургана
Глаза ушедших смотрят в наши души.
И совесть, как незажившая рана,
Тревожит и покой наш сытый рушит.
	Тогда, в ноябре 1984 года, то есть только в возрасте сорока 
 четырех лет, впервые остро поняла я всю неправедность нашей беспечной, нашей суетливой жизни. И уже, видно до конца дней моих,  не освобожусь от этого непреходящего чувства вины.
	Уже с первых моих стихов дошла до меня некоторая «порча» моей 
души. 
- Сначала поняла, а потом написала, или наоборот?
- Сначала написала, как чувствовала, а потом поняла, насколько я беззащитна перед собственной ущербностью. Особенно это заметно в стихах ранних: «Зачем, как назойливый свет…», «Исповедь», «Признание»… Не  хочу прятать мой собственный мир, сотворенный «из клочков-тычков» неосознанно. Из песни слов не выкинешь. И жизнь не приукрасишь…
Свой поэтический дар воспринимаю действительно как дар свыше. 
……………………………………..
Мне кто-то улыбнулся с высоты
Так неожиданно, с такой любовью…
……………………………………..
- А все же, как они приходят,
Стихи – святые пилигримы?
- Непредсказуемо свободен их путь.
Бог дал, Бог и отнимет.
Хочу рассказать еще об одном даре, который я ценю чрезвычайно. Мне снятся удивительные сны. Описание сновиденья само укладывается в стихотворенье, совершенно не требующее переделки. Мельчайшие детали этих снов не забываются. Чаще всего я летаю. Откуда оно, это острое чувство полета? Если долго не летаю, значит, бытовуха заела… Были бы у меня деньги, я бы свои сны издала в малюсеньком формате, экземпляров десять в шикарном исполненье.
	О природе, к сожалению, писать не умею. Восхищаюсь стихами Владимира Димурина,  который, не переходя к личным ощущениям, умеет так описать, например унылую расхлябанную дорогу, что кажется, будто она сама говорит, эта дорога. Она – живая.
	Хочется мне писать и прозу. Были такие попытки. Но останавливает  мысль, внушенная мне окружающими, что в «реальной» жизни я ничего не смыслю. Слава Богу, хоть нереальную, вероятно, имеют в виду жизнь выдуманную, мне все же оставили. Не зря «взгляд» тырандычит об инфантильности автора. 
Юношеская влюбленность не подвигла меня на стихи.
	Стихи о любви, любви реальной, не выдуманной, ложе которой было выстлано далеко не пухом, были написаны мною в возрасте от сорока девяти до шестидесяти пяти лет. Скептики, считающие любовь химической реакцией, непременно скажут, что любовь столько не живет, но они ошибаются. Да и что могут знать о любви скептики? 
	В привычном понимании «поток моей любви иссяк» после потери моего дорогого мужа, доставившего мне столько светлых и горьких минут.
При нем, моем милом художнике, творчество мое фонтанировало, искрилось…
	Любовь представляется мне  живой  субстанцией, которая дается человеку от рождения в разной мере. У одних она изливается всю жизнь как благодать, как малый свет, обладающий удивительным свойством света большого – будит в другой душе свет ответный. У других она проявляется только к возлюбленному. Именно об этом виде любви – несколько слов. Задумывались ли вы о значении таких расхожих фраз: любовь зародилась в его душе, любовь их расцвела…,  ты предала любовь, ты убил любовь… Послушайте: речь идет о живом существе! Это общий ребенок влюбленной пары. Он невидим, но он живет, расцветает, изменяется. Родители по недомыслию, бывает, топчут его, пытаются уморить, забывают о нем, но эта «замордованная крошка» изо всех сил пытается выжить. Иногда ей это удается… Приведу одно краткое стихотворенье и несколько фраз из другого, имеющего многозначительное название «Любовь». И все это одному человеку – моему, ныне покойному, мужу Михаилу Лушникову.
Я прикоснусь к тебе – звенит в висках,
И душная волна кидается на плечи.
Беспомощность, как яд, мне проникает в кровь…
И мы по капле пьем наш вечер.
…………………………
Как в жизни душу не растратить?
Не распылить по мелочам?
Как не метаться по ночам?
Как вымолвить стальное «хватит»?
И выкинуть любовь- дитя,
К нам, глупым, тянущее руки?
Как одолеть печаль разлуки?
Другие знают, но не я.
Пока страданью мы открыты –
Еще горит огонь свечи.
Садись… Обнимемся… Молчи…
Нам хорошо. И все забыто.
Когда «отгорланит страсти красный кочет», любовь расширяет свои границы и наполняет все существо щемящей нежностью-сочувствием не только к любимому, но и ко всему миру.
	Что касается мастерства, таланта – не мне судить.  Я пропустила период становления. Думаю, что по мастерству мои первые стихи ничуть не хуже последних. Другое дело – по тематике и силе. В последнее время больше привлекают стихи свободные, не скованные рифмой. Поэзия восприятия действительности была всегда.  Когда же сами стихи пришли ко мне – я ощутила иное качество жизни.
Как будто сбрызнута живой водою,
Я заново на мир глаза открыла…
И в этой благодати я творю уже двадцать шесть лет. Знаю, как неслышно подкрадывается старость, как она меняет ценности жизни. 
Не нами дана траектория взлета,
Не мы выбираем паденья провал…
	Последнее время пишу только для детей, а что для взрослых – складываю в стол. С радостью поднимаюсь в детство и спокойно опускаюсь в старость.
Мои заключительные слова принадлежат «Цветку».
В ямке грудной, где душа обитает,
Где средоточие боли, где страх,
Заполночь дивный цветок расцветает –
Тонкого света замедленный взмах.
Тихо… Ни звука… Цветок мой восходит…
Я не дышу, ворохнуться боюсь.
Тайное что-то вершится в природе:
Розовым – нежность, сиреневым – грусть,
Лунным – надежда, а радость – багряным.
Господи, как из коросты обид
Может душа так свободно воспрянуть?
Тихо… Светает… Цветок мой горит.

Ненадолго миры свои оставьте!
Войдите в мой!
О вас, как об отважном аргонавте,
Вздохнет прибой.
Харибда самости и Сцилла быта –
Дозор двойной.
Как дети, прыгайте в мой мир открытый

Вниз головой!
А вынырнете, может быть, лягушкой
Иль стрекозой.
Горы живой нахмуренной макушкой,
Хмельной лозой.
Все будет внове, незнакомо, дико –
Минутный плен!
И Вы – частица Божеского лика.
Нет лжи, нет стен.

Ненадолго миры свои оставьте!

1986г – 1993г.

СТАЯ

Ночь. Трава на низкой крыше
Нашей маленькой хатенки.
- Звезды, звезды, я вас слышу, - 
Так шептала я ребенком…

Может быть, жила когда-то
Там, но этого не знаю.
С детства робко, виновато
Все ищу свою я стаю.

Как забьется-закурлычет
То вблизи, а то далече!
То любовь, то дружба кличет,
Но выходит часто – нечет.

Суть не спрятать. Сам  же выдашь–
Отстраняясь,  провожая…
Чем гордишься-то, подкидыш?
Что невесела, чужая?

Детской выдумкой казалось,
А теперь все чаще снится
Неразгаданная малость –
Плачет брошенная птица.

Знать, близка уже расплата.
Дрогнет сердце, затоскует…
Это стая без возврата 
Стороной меня минует.
1986г

*** 
Нас бабушка когда-то обшивала
Всех скопом, а особенно -  меня.
Ей отдыха почти и не бывало,
Какой там месяц! Не было и дня.
В последнюю дорогу собирая,
Я, неумеха, шью подушку ей,
А рядом наконец-то отдыхают
Родные руки бабушки моей.
Путь в катафалке, будничный и скорый,
По тем местам, что ей уж не узнать,
По городу, за сорок лет который
Мы ей не умудрились показать.
Слова, слова - бесформенные комья
Колючей, полусмерзшейся земли.
Как много тех, кто знал ее, кто помнит!
Они пришли, в последний раз пришли.
Я все не верю, я не отпускаю.
Из-под прикрытых век я вижу взгляд.
Не закрывайте! Бабушка живая!
Как страшен вид мелькающих лопат!
Как страшно нашим душам расставаться,
Как страшно рвать любви живую плоть!
Молю, не дай душе ее скитаться,
Спаси и сохрани ее, Господь.
1987г

* * *
Зачем, как назойливый свет,
Дан людям насмешливый разум?
Зачем, словно горб, с детских лет
Ношу эту злую проказу?

Постылая ноша моя
Душе не даёт распрямиться.
Ликующе – скорбное “я”
Не может с насмешливым слиться.

Беспомощный, жалкий слепец,
Утративший зренье от света,
Предвижу печальный конец:
Оплакана, но не отпета.
О, Боже, Всеблагий, прости,
Пошли мне своё утешенье.
Я сбилась, не вижу пути
При свете неверном сомненья.

Тревога младенцем стучит
В закрытые наглухо двери.
Когда же слезами омыт,
Мой разум поймёт и поверит?
1988г.

***
Моложе Джульетты тогда я была ... 
Он плыл под водою, я тоже плыла. 
Навстречу друг другу - два резвых малька. 
Нам первую нежность дарила река. 
Ныряльщики классные были мы оба. 
А как в глубине целовались - «до гроба»! 
1989г.

ЗНАК

Звезда Вифлиема над миром взошла.
Развеян языческих идолов прах.
А бог Святовит, как исчадие зла,
Под волнами Збруча схоронен в песках.

Надеясь на чудо, кричал славянин:
- Спасайся, наш боже! Спасайся, плыви!
Дай только нам знак – встанем все, как один,
И княжью дружину потопим в крови!

Но не было знак. У глинистых круч
Напрасно томился и плакал народ.
Сомкнул свои волны над идолом Збруч
И тихо продолжил размеренный ход.

И не было знака ни этим, ни тем,
Когда мы вот так же предали Христа.
Но надвигалась разладкой систем
Кричащая «Боже, спаси» пустота.
1989г.

РУСАЛЬНАЯ НЕДЕЛЯ

Шумный семик за горою,
В волнах девичьи венки.
Сердце гостейке откроют
В Троицын день мужики.

В праздник гулять на складчину
Будет крещеный народ.
Ну а потом беспричинно
Грусть всю деревню возьмет.

Вот уже бабы вздыхают
Троице светлой вдогон.
Словно чему-то мешает
Строгий церковный закон.

Маются души утопших,
Тех, кто не выдержал мук.
Ветер встревоженный ропщет.
Грустно задумался луг.
Время русальной недели.
Лунный неистовый лик.
У ненавистной купели
Копьями черный тростник.

Из омутовой неволи
Тени одна за другой.
Вот они с хохотом в поле,
В сумрак пахучий лесной.

Выстлал качели Ярило
Лунного света пыльцой
И виновато-уныло
Смотрит в девичье лицо.

Выше качели взлетайте!
Вспомнил Ярило о нас!
Дайте же счастья нам, дайте
В этот полуночный час!

В кружеве лунных сплетений,
В шуме разбуженных крон
Полузабытые тени
Странный ведут котильон.

Водит кикимору чинно
Пьяный, в ракушках старик.
Это. Оставив пучину.
Вышел на свет водяник.

В страхе молчат коростели,
Бледен полей аксамит.
Леший под лапами елей
В бубен копытом стучит.

Крестится поздний прохожий:
- Боже, спаси, сохрани!
Вряд ли молитва поможет
В эти русальные дни.

От колдовской карусели
Спутаны нити дорог.
Душам погибшим неделю
Дарит Всевидящий Бог.
1989г.

ЗАКАТ

Диск, странного малинового цвета,
Светящийся, завис над мглистой далью.
Незримые ладони чудо это
Поддерживали облачною шалью..

Все замерло. Не смел листок дубовый
Упасть, нарушив тишину заката.
Валун на склоне монстром двухголовым 
Всем телом пил земные ароматы.

Забытым одиноким минаретом
Скала остроконечная казалась.
Там кто-то грустный, в темное одетый,
Ловил заката сумрачную  алость.

Дрожащей мглой наполнилась долина.
Усталый вечер подливал напитки.
В дымящуюся чашу исполина
Бросал закат сиреневые слитки.

Не разошлись концы небесной шали.
Диск солнца уплывал, не опускаясь.
Два человека, обнявшись, молчали,
Чему-то беспричинно улыбаясь.
1990г.

* * *

Уснули, съежились заботы,
Чуть отпустила всех мастей вина.
Разомкнут близких круг.
Я стала запахом травы,
Я – серая ветла!
Я – полная луна!

Мне кажется, что я жила когда-то
В тревожном шелесте сухого камыша,
Струилась светом звезд, плыла лучом заката
Моя шальная суть  -
Бессмертная душа.

Я – камень, я – листва,
Я – утреннего ветра дуновенье.
Я – медоносный запах, моря гул.
Как странно-сладко перевоплощенье!

Живых и мертвых шепот перемешан.
Дрожат ресницы камышей уснувших.
Я – счастлива!
Поет и плачет голос
Моих всех жизней,
В вечности мелькнувших.
1990г

***

                                                 Виталию
В сырой усталый вечер на Сакмаре
Не разгорался маленький костер.
Я знала: ты - в вечерней тихой хмаре, 
Поблизости, среди лесов и гор.
И тень твоя лепилась сиротливо
Ко мне одной, живой и очень грешной.
И мне, такой замученно-счастливой.
Ты слал привет свой, грустный и нездешний.
Ушли ко сну, но слабые призывы
Ко мне тянулись от воды и гор,
И звал меня одну нетерпеливо
Последним вздохом маленький костер.
Нет сна. Вдруг пламя радостно взметнулось,
Как будто ты в него сухие ветки кинул.
Прошедшее стремительно вернулось
На краткий миг.
И вот уже он минул.
               1990г.

***

Мечта моих детских и нынешних снов –
Переселиться в мир облаков.
И лунных улыбок дрожащую нить
Руками туманными жадно ловить.

На ветках у дуба и зелени туи
Оставить прохладой свои поцелуи,
А землю, как старую добрую мать,
Дочернею лаской во сне обнимать.

Быть лунного диска волшебной вуалью,
Сливаться с вечернею мглистою далью.
В изменчивых образах людям являться
И вольно по ветру без устали мчаться.

1990г.

* * *
      Иные люди мне напоминают
 Цветы со стойким, нежным ароматом.
      Неброскою своею красотою
      Они тревожат и чуть-чуть мешают,
Как совести полуизжитый атом, 
Как откровенье перед суетою.

В круговороте  мизерных желаний,
Где каждый рвет мирское одеяло,
Боль ближнего, как шелуху, отбросив,
В глазах таких людей живет страданье,
Как в дымном небе ласковая просинь.
1990г.

СВЕТ ДЕТСТВА

Звала меня гора в далеком детстве
На горизонте радостно маяча.
И отблески сверкающих приветствий
Ложились на былые неудачи.

Казалось, за горою мир безмерен,
Значителен и, словно в сказке, странен.
Я знала: мной он временно утерян.
Зовет меня, моим уходом ранен.

Когда мне в жизни хорошо и чисто.
Моя гора выходит из тумана.
Не оставляй меня улыбкою лучистой,
Пока я падать и вставать не перестану.

1990г.

БОЖЬЕ ДЕРЕВЦЕ

Есть страны благодатные, в которых
Цветет миндаль и розовеет лотос
И юноши приносят эдельвейсы
Любимым с неприступных снежных гор.

А у меня – полынь, полынь такая
Что Божьим деревцем ее назвали люди.
О как же тот любил и степь и Бога,
Кто первым дал столь нежное названье
Траве любви, степной красе – полыни.

А горы наши, сглаженные ветром –
Как будто лица стариков любимых.
В них каждая морщинка мне известна,
И каждую хочу я целовать!
Полынную не высказать мне радость!
Ковыльную не выразить мне грусть!

1990г.

* * *

Я прикоснусь к  тебе - звенит в висках 
И душная волна кидается на плечи. 
Беспомощность, как  яд, мне проникает в кровь. 
И мы по капле пьем наш вечер. 

1989г.

* * * 
Нико Пиросмани

Когда судьба способности дает –
Она свечу во мраке зажигает,
Но честь нести таинственный свой 
Она избраннику предоставляет.

И есть немногие, в ком Божий дар
Рождает отклик, трепетный и чистый,
И через все невзгоды и кошмар
Они несут, несут свой дар лучистый.

Как раздражает, Боже, этот знак!
Какой он беззащитно-неуместный.
Его владелец – подлинный чудак!
Сам выбрал, сам, он жалкий путь свой крестный.

От этих свеч, не выпавших из рук,
Затеплена Зели родной лампада.
Но чтобы рос добра пресветлый круг,
Как много свеч в киот поставить надо!
1990г.
* * * 

Как лист кувшинки бережно и нежно 
Несет ее цветок в своих объятьях 
И не дает холодным темным водам 
Сомкнуться над головкой светоносной, 
Так ты меня, родной, не отпускаешь 
В усталости и грусти тихий омут. 

1990г.

* * * 

Что нас гонит из дому на волю,
В непогодь больших и малых странствий?
Причиняя близким столько боли, 
Чем мы живы в нашем окаянстве?

Зов сильнее голода и страха.
Все уснут – он так и разбирает.
На рябине ворохнулась птаха.
Все, пора идти, уже светает.

В рюкзаке моем всего тринадцать
Очень нужных мне в пути предметов.
Легче падать – легче подниматься…
Он за мной, полет мой недопетый!
1990г.

ВАНДАЛЫ

Одной вины нет у мужчин –
Прямой вины детоубийства,
     А мне все смотрит в душу сын,
Мной не рожденный…
Мой! Мой! С глазами очевидца.

Вандалы пляшут на могиле.
Пылает свечкой ветхий крест.
Другие тут же в тучах пыли
Надгробия срывают с мест.

А сушь… На кладбище забытом
И так уж все мертвым-мертво.
Что их так корчит? Чем несыто
Юнцов прыщавых естество?

И мне в ответ встает давнишний
Прескверный случай – детский грех,
Когда нам дал понять Всевышний
Безудержный вандальский смех.

В семье подруги умирала
Бабуся. Уж не первый год
Под красным ватным одеялом
Лежала. Теплился киот.

Тогда, в сороковых голодных,
Под грохот кирзовых сапог
Наш быт завшивленно-комодный
Киоты все же уберег.

Мы домовничали с подругой
Тогда нам было лет пять-шесть.
Мотались в окнах космы вьюги.
Хотелось двигаться и есть.

Тоскливо… Чем бы тут заняться?
О, пятка бабкина торчит!
Откуда только прыти взяться?
Подруга вскрикнула. Бежит!

И пятку серую бабули
Как защекочет! Это  да!
За Танькой я лечу, как пуля.
Забыты скука и беда.

Заплакал тихо ангел белый, 
А черный – хитро щурил глаз,
Когда рукой своей несмелой
Я щекотнула первый раз.

Потом поехало! Хохочем
И, разбежавшись, раз-два-три! –
Мы пятку бедную щекочем!
В окно полезли упыри.

В очередной раз пробегая,
Я вдруг заметила зрачок.
Смотрела бабка не мигая.
Мой белый ангел мне помог.

Смотрела жертва на убийцу.
И до сих пор мне этот взгляд
Не заслонят другие лица.
Надеюсь я – не заслонят.

И стоит в гневном осужденье
Сказать: «Не понимаю их!» -
Старуха, словно наважденье,
Мне возвращает давний миг…

И крест горит уже не чей-то,
А деда, деда моего!
Схоронен был он в сорок третьем.
Забыт давно. Не до того.

И мат – устами не чужими,
А тех, что мной не рождены.
Я их убила… И такими
Они вернулись в жизнь и сны.
1990г.

КОМЕТА  КОГОУТЭК

Из невообразимой бездны,
Все ускоряя страшный бег,
Осиротив собратий звездных,
Ушла к Земле Когоутэк.

Со страстью древнего титана
Рвалась к планете голубой
Припасть к живительным туманам,
Испить неведомый покой.

Искал зеленую планету
Взгляд из-под воспаленных век.
Нашел. И вздрогнула комета.
Уходит в ночь Когоутэк.

Уносит в сердце полный муки
Земли больной молящий взор,
Лесов поломанные руки,
Потухшие глаза озер.

Клубится злоба над Землею
Под вой вражды и вопли страха,
 Стянув навек одной петлею
Христа и Будду и Аллаха.

Своею глупостью томимый,
Стенает Богочеловек.
Без смысла тает жизнь, как синий
Прощальный свет Когоутэк.
1990г.

* * *
Благословляю вьюжный день,
Когда мы нехотя пришли
На юбилей. И старый дом
Смеялся, пел, курил, и в нем
Друг друга мы с тобой нашли!
И расцвела зимой сирень!

Охапку я с собой несла,
Вдыхала нежный аромат.
Казалось: в детстве я опять,
Где можно так любить, сиять,
Не отводя счастливых глаз.
Как долго я тебя ждала!
1990г.

***
Я тени милые ждала 
Моею радостью согреться. 
В глаза ушедшим насмотреться 
Мне не дала ночная мгла.

Она дождливым покрывалом 
Прикрыла мой тревожный сон. 
Был неспокоен, вязок он –
Путь без конца и без начала.

Я все по городу брела 
Да грязное белье стирала. 
В заботах где-то потеряла детей. 
Такие вот дела.

Полуодета, ноги босы, 
Бреду по утренней заре. 
Вокруг в невидимом каре 
Мои сомненья и вопросы.

Со мною связан этот строй, 
Он мой палач, моя охрана. 
Я - центр, мишень его аркана. 
Я слышу свист над головой.

Все ближе стороны квадрата, 
Все тише мой неверный шаг. 
Истлевший месяц мал и наг, 
Мне улыбается щербато.

Как будто найденный малыш 
Прильнул, дрожит и, согреваясь, 
Заснул. Я тихо просыпаюсь. 
Дождь шелестит по скатам крыш.

Вы не пришли. Не захотели. 
Мой вызов канул средь помех, 
Но ваши лица, жесты, смех 
Со мной в житейской карусели.

Портретам места не найду, 
Но вы прокрались в сердцевину, 
На чистую, на половину, 
На малый рай в моем аду.
1990г.

* * * 

Зачем я не розовый парус, 
Не вишня в весеннем цвету! 
Ах, как же мне мало осталось 
Земную любить красоту! 

Чем глубже усталости омут 
И горечи злой полынья - 
Тем ярче, смелей и бездомней 
Мое беззащитное «я». 
1990г.

БЕЗУМНЫЕ  ЭКИПАЖИ

Кони с пеной у рта, экипажи летят.
Кучера – как тряпичные куклы!
И без цели – вперед, напролом, наугад, 
А глаза безучастны и тусклы.

Окна пыльные смотрят глазками тюрьмы,
Но зато позолочены дверцы.
А за ними во власти забвенья и тьмы
Затихает ненужное сердце.

Вожжи брошен вовсе. Хрипит коренной.
В черном страхе несут пристяжные.
Вся Земля – экипаж. И под мертвой луной
Мчат на гибель ее вороные.

Слышишь грохот колес и безумную дробь
По проспектам и весям России?
Жизнь – бессмысленный миг. Финиш – ласковый гроб.
И пусты экипажи шальные.

1990г.

* * * 

Все сказаны слова
Все сделаны сравненья.
Усталости вино
Не тешит, не пьянит.

И все глаза вокруг
Без тени утешенья.
Своею маетой
По горло каждый сыт.

Все краски отцвели,
Все линии избиты.
Еще один повтор
Рядится под виток.
На дружеской двери,
Вчера еще открытой,
Защелкнут от друзей
Невидимый замок.

Но тополь за окном
Все тянет ветви-руки.
Он ждет свою весну
В безмолвии корней.

Молчанье – тяжкий крест,
Но тем светлее звуки.
Чем ярче Божий день –
Тем ночь еще черней.

1990г.

ЧАС ПОКАЯНИЯ

Ты знаешь странный час перед рассветом? 
Он тих, ни дню, ни ночи неподсуден. 
Измаявшись в предчувствии ответа, 
Дрожит душа. Бессильный мозг так скуден.

Так жалок - копошащийся червяк! 
Слетели все дневные блестки жизни. 
Ничтожный дар твой - самый первый враг. 
И всюду взгляд родной... В нем укоризна.

Стволы в бессонной предрассветной муке, 
Как шеи жертв, наги и беззащитны. 
Наги и беззащитны мысли, звуки... 
Разобщены, напрасны и неслитны.

Тот час дается нищим, и поэтам, 
И грешникам, познавшим покаянье. 
Как труден этот час перед рассветом — 
Час страха, очищенья и страданья.
1990г.

***
В шальную ночь, в твою улыбку 
Прыжок - как будто с моста в воду. 
Все странно, непривычно, зыбко. 
Несет ... Ни берега, ни брода. 

Ни голоса, ни рук щадящих. 
Лишь звезды почему-то плачут. 
Полыни горше, меда слаще 
Прыжок, что был любовью зачат. 
1990г.

ПРИЗНАНИЕ

Думала-мечтала чисто жизнь прожить.
Нет, не получилось, что уж ворошить.
Прадеда мазурка, деда нрав крутой,
Бабушкина песня – все вы стали мной.
Слышу будто рядом: « Люба, пропадешь.
Где любовь – там правда. Остальное – ложь».

Ох, мои поляки, ох, моя родня,
Ни любви, ни правды нету у меня.
Лишь одна гордыня – ненавистный кол.
Как он незаметно в грудь мою вошел.
Ожил. В сердце – корни, ветви – напоказ.
Вырву вместе с сердцем! Только не сейчас!
1990г.

ЗАБОТЫ

За порог ступила, дверь перекрестила.
Сбросила заботы с онемевших плеч.
Да минут хоть двадцать погуляйте, братцы,
Нечего хозяйку день и ночь стеречь.

Лунный серп… Откуда утром это чудо?
Беззаботным людям Божья благодать.
А мои топочут, плачут и хохочут.
Разлюли малина, счастья не видать.

До небес взлетают, месяц закрывают.
По восходу серым норовят мазнуть.
У цветущей липы кто-то запах выпил,
А из утра вынул радостную суть.

Мир весь обесцветят злые крохи эти!
Все ко мне! Вот плечи! Грех бросать свой крест.
На душе так смутно, но шепнуло утро:
–Если Бог не выдаст – и свинья не съест!
1990г.

ЮБИЛЕЙНОЕ

Еще дурманит запах мяты
И грусть ковыльная близка.
Еще нужнее, чем когда-то,
Нужна любимая рука.

Еще гудит тревожный ветер
В моем мозгу, в моей крови.
Ловлю печаль и радость в сети
Из нитей дружбы и любви.

Но есть часы: тоска такая
Навалится, да так зажмет…
И ясно сердцу – жизнь пустая
Полвека по миру идет.

Наутро – тишина и голод
Любви, прощения, добра.
Ты чист и стар. Ты нищ и молод.
Вставай! Живи! Пора, пора!
1990г.

ПОВЕНЧАНА

Свет такой торжественный – «повенчана»…
Раз и одному – на веки вечные.
Общий крест… Но лишь тогда ты – Женщина.
Цветом жизни – платье подвенечное.

Расскажи – все со смеху попадают,
Как нужно мне тинство венчания.
Муж не слышит – да ему без надобы
Блажь моя, пустое начинание.

Блажь моя, да сердце ею тешится.
Что ни ночь – поют нам величальную.
Днем хожу, не женщина – посмешище,
А во сне держу свечу  венчальную.
1990г.

***
Над нежностью нашей несмелой 
Висит гильотина разлуки. 
Падет ее нож заржавелый - 
На наши сплетенные руки. 
Остудит горячие губы, 
Покроет глаза пеленою. 
Станет мой милый грубым, 
А я - надоевшей женою. 

Разлукою без расставанья 
По сердцу разрез паутинный ... 
Зачем мне мое предсказанье? 
Тебя обмануть, гильотина. 

Бывало, вот так эскимосы 
Пытались обманывать духов. 
Кричали в ночные торосы, 
Уже умерла, мол, старуха. 
И духи, наивней, чем дети, 
Шли прочь без особой причины. 
Чем ярче любовь для нас светит 
Страшнее нам тень гильотины. 
1991г.

***

Призрачный тополь на склоне
Факелом лунным горит.
Нет ни игры, ни погони…
Небо с Землей говорит.

Спят и печаль, и разлука –
Часа не сыщешь добрей.
Шорох – у спящего звука
Шапка упала с кудрей.

Ночь на исходе. Печальны
Влажные очи Земли.
Знаком любовно-прощальным
В небе горят алтари. 

Хочется тихо молиться
Миру живому вокруг.
В кончиках пальцев дробится
Сердца ожившего стук.

Перед рассветом так четок
Дальних вершин силуэт.
Нежности пара щепоток –
Вот он мой жизненный след.
1991г.

ИСПОВЕДЬ

Красные углы дома моего
Не осмотрены, не подбелены.
Главные столбы мира моего
Все подточены, все качаются.

Будто сам собой сотворен мой дом –
Я всерьез о нем и не думала.
Словно в пестром сне из клочков- тычков
Сотворен мой мир неосознанно.

Горя нет пока, но теснит в груди.
Ощущение – круг сжимается.
Осмотреть мой дом – дай, Бог, сила мне!
Осветлить углы – дай, Бог, разума!

Может быть, тогда засиявший Дом
Станет истиной мироздания!
1991г.

***

Во сне бутон парил, огромный, росный,
Тугим жгутом завернуты края.
По Божьей воле утром светоносным
Привиделось мне собственное «я».

Душа моя его узнала прежде,
Чем разум смог понять и оценить.
Я сыпала зерно в слепой надежде
Бутон мой истомившийся открыть.

Но дерзости моей веселый пыл
Бутона сердце взору не раскрыл.
Исчез, растаял гость необычайный.
Осталась мгла, сиреневая мгла,
Простор незабываемый, бескрайний
И радости  два белые крыла.
1991г

***
На Сакмаре туман, лишь темнеет причал, 
Остальное завесою скрыто. 
Как и в нашей судьбе: зашифрован финал, 
А прошедшее полузабыто. 

Только высвечен миг, только вычерчен круг. 
Дан судьбой он, большой или малый. 
Для меня этот миг - есть кольцо милых рук. 
И неважны конец и начало. 
1991г.

ОСЕННЕЕ

Мудрости нет и в помине,
Как там себя не тревожь.
Только ледышкою стынет 
Гордости ломаный грош.

Да непокорная радость
Дыбится. Форменный срам.
В дни воровского парада
Радоваться ли нам.

Но неподвластно рассудку
В сумрачном мире обид
Нежность цветет незабудкой,
Радость жарками горит.
1991г.

СОСЕДИ

Он не согласен был со мной,
Как управлять родной страной.
И лидер был ему милей
Не мой и не родни моей.

Я поднял грозный автомат
И без прицела, наугад
Дал очередь. Он выходил
И с ним его сынишка был.

Теперь в траве они лежат.
Соседа неподвижный взгляд
Застыл на мне. Его руке
Не прикоснуться к араке!

Его змеенышу-сынку
Не ухватиться за луку.
Фу, наконец, они мертвы,
А мы правы! Сто раз правы!

Но почему ручей умолк?
Теперь завыл! Да это волк!
Он воет! Воет! Злая пасть!
Сосед, ко мне! Не дай пропасть!

Хохочет с ветки соловей:
- А я – ничей, ничей, ничей!
Взмах автомата – по ручью!
По хулигану-соловью!

И вот они уже молчат,
И не поют, и не журчат.
Беззвучно открывая рот,
Моя жена меня трясет.

Отдай мне звуки, мой аллах!
Узнал я, что такое страх.
Весь мир живой вокруг молчит,
Лишь телевизор говорит
И вторит радио ему.

Сосед, ты где? Я не пойму…
Присесть, послушать или нет?..
Ты почему молчишь, сосед?
1992г.

ЧЕРНЫЙ ЗНОЙ 

Зноя злого ладони. 
Купол неба во мгле. 
Истомленные кони 
На отвесной скале. 

Черным зноем прошита, 
Кровь - толчками в виски. 
Бабье частое сито 
Из вины и тоски. 

Что на частом осталось? 
Уж себе не соврать ... 
Малость ... Горькая малость -
Камни наши собрать. 

Разбросали, как в детстве, 
Будто камни - цветы. 
Самым близким - по cepдцу! 
Но ушел раньше - ты. 

Не сбежать от расплаты. 
Не уйти за слова. 
За двоих виновата
Потому, что жива. 
1992г.

 ***

Ходит-бродит серый морок.
Губы девочек в ухмылке.
Скалит зубы серый морок 
Над початою бутылкой.

Душит-душит серый морок,
Плещется в глазах незрячих.
Слышишь? – шорох, шорох, шорох…
Видишь? – нож в руках ребячьих…

Окольцован, исцелован
Серым мороком до боли,
Невесомые оковы носишь
Как бы поневоле.

Всемогущ людской вражина!
Может застить даже солнце.
Только в детство паутиной
Не затянуто оконце.
1992г.

* * *

Небогатая эта аллея:
Клен и тополь да мой карагач.
Но какие восходы алеют!
Бейся, сердце, как в детстве, и плачь!

Плачь по старой бродячей собаке,
По изломанной жизни вязка…
Детства раннего царские знаки
Сыплет утра живая рука.

От зари, полыхающей алым,
В каждой жилке веселая медь.
Бейся, сердце, пока не устало
Всех голубить, любить и жалеть.

НА ЭТЮДАХ 
Поворот Урала на твоем этюде. 
Бьет о берег правый пенная волна. 
Не смотрите косо, не судите, люди.
 Днем лишь из колодца звездочка видна. 

Подниму этюдник, принасуплю брови 
И скачусь за милым в знойный перепляс. 
Подмигну бредущей по тропе корове. 
Мурава, ах, сводня, смотрит сотней глаз. 
1992г.

***
                                        П.Н.Краснову

Стихи мои, вы с норовом шатох –
Почти полвека мы бродили розно.
Теперь застали вы меня врасплох
И смотрите тоскливо и серьезно.

Не верите, что я на старость лет
Смогу уйти из частой сети быта
За беспородной вольной стаей вслед,
Приняв, как должное, что буду бита.
1992г.

ДАР
У райских ворот на росном лугу
китайская дева срывает цветы.
Бросает их людям

Был ужин на совесть. Хозяин сраженный
В приятной истоме забылся, уснул.
В наш садик замученный, пыльно-зеленый
Проник еле слышный торжественный гул.

Наполнилась кухня лесным ароматом.
Я тихо, как в детстве, скользнула в окно.
Акации куст петушком вороватым
Клевал у пенька золотое зерно.

Вверху что творилось! Под сполохи гула
Над садиком нашим кружились цветы!
И, снова, как в детстве, я руки тянула:
- Пошли мне, Всевышний, чуть-чуть красоты!

И дар не замедлил. Светло и мятежно
Зажглось мое сердце – чадящий комок.
К ладони моей вдруг приник белоснежный
Из райского луга один лепесток.  
     1992г.

СУДЬБА
Скрипело-катилось мое колесо 
Вдали от извечных мирских полюсов. 
Зло не замечала, к добру не рвалась. 
Любовь? Да и та не совсем удалась. 

Все-все, как у всех. Небольших чертовщин 
Не буду касаться без веских причин. 
Работала много, отлично спала. 
Как все - полуженщина, полупчела. 

Не знала, что кара настигнет меня 
На самом исходе январского дня. 
Не в страшном аду на стальном вертеле 
Возмездье свое получу на земле. 

Душевная благость растает, как дым. 
Людей насмешу сердцем грешным нагим. 
И буду стучаться, как ветка в окно, 
В ту душу, в которой  то свет, то черно. 

Не знала, что буду, как нежная мать, 
Одежду стихам по ночам поправлять. 
Призыва не ведала: «душу готовь!» 
Не знала, как мучит, как светит любовь. 
1992г.

СОН

Развалины какого-то дворца…
Безжалостное время пощадило
Участок плоской крыши с парапетом.
На плитах крыши сонмище бродяг.
Оборваны, грязны. Их лунный свет
Поверг в оцепененье и дремоту.
Детишки ползают от одного к другому…
Меж ними я, прекрасна и легка.
(Из сказок бабки образ в сон пришел.)
Мельканием струящейся одежды
Всех привожу в глухое раздраженье.
Приподнялись, цепляются, грозят.
Два-три прыжка, спасительный уступ.
Ух, высота! Деревья – как былинки!
Внизу река. И вместо страха – радость!
Толчок босой ногой – и я лечу!
Над ветлами, как перышко, кружусь.
Вдруг зов над сонной гладью закачался,
И мой полет повел к неясной цели.
Лечу среди мерцающих осин
И шепчущих мне что-то тополей.
Вдруг три лица, три образа 
Над гладью появились.
Три старца поощряюще глядят.
Меня здесь любят и меня здесь ждут.
Душа взыграла! Тело – птицей ввысь!
Какие петли птица рисовала!
И ласково мне улыбались старцы.
Остановиться? Нет – я не смогла!
1992г.
ЖИЗЕЛЬ 
Хохотала злая фея. 
Нежная - грустила. 
Черный замысел лелея, 
Злая победила. 

Распустился светлый локон 
На безумья саван. 
Для любви закрытых окон 
Полдень ночи равен. 

Злая фея все хохочет. 
От восторга плачет: 
– Полюбуйся, черный кочет, 
На мою удачу. 

Я любовь, что всех наглее, 
Выжила со свету! 
Тлен могильный пусть владеет 
Недотрогой этой! 

Но, вдохнув весенней силы, 
Тихой ночью лунной 
Фея нежности могилы 
Открывает юным. 

И любовь, восстав из тлена, 
Простирает руки, 
Мир прощая за измену,
За позор и муки. 
1992г.

***

Среди забот нежданно и щемяще,
Как чей-то голос из ушедших снов,
Идет необъяснимый и манящий
Твоей души полузабытый зов.

И оживают краски, рифмы, звуки.
Быт отпускает временно – дыши!
И кисти тянутся к тебе, как руки,
Молящие о милости: «Пиши!»

Не угаси мелодию печали,
Не отвернись от глаз твоей души,
И, сколько бы тебя не побеждали,
Художник ты, а потому – пиши!
1992г.

	

1993г – 2000г
***

 «О себе подумай» - все как сговорились. 
Милого голубит черная волна. 
Руки, наши руки намертво сцепились. 
Врозь они не могут - в этом их вина. 

Не моя заслуга, не моя удача. 
Выпускает душу ненасытный вал. 
Руки, наши руки больше сердца зрячи. 
Как же я устала ... Как же ты устал! 
1993г.

***      
Вершин далеких плавный бег,
На что ты мне, зачем так манишь?
Спешу к тебе, но ты обманешь –
Уйдешь за синь лесов и рек.

И вновь тревогою неясной
Меня, как выдернутый куст,
Как слово с воспаленных уст,
Несет, несет поток напрасный.

Вблизи трещиноват и сух,
И пыльно-скучен камень серый,
И, кажется, излишней мерой
Насыпано клещей и мух.

Вокруг извечный поединок:
Громадный камень точит зной,
Под тополиною листвой
Угас до срока куст рябины.

И мне пока что не дано
Принять гармонию вселенной.
Вверху – заря красы нетленной,
Внизу – и страшно, и темно.

Но путь есть путь. Ему связать
Не выйдет мыслью – значит чувством,
Пусть не анализом – искусством,
И тлен, и страх, и благодать.

Не отпусти лишь незаметно
Дороги светлая печаль,
И на танцующую даль, 
Моя душа, дрожи ответно.

Стараюсь голову поднять,
Раздвинуть будней паутину,
И сохранить моей вершины
В душе нетронутую пядь.
1993г.

* * *
Радугу городу Бог подарил
Зимнюю – в будни, не под рождество.
Город был взрослым, усталым и жил
В небо не глядя. К чему баловство?

Бог не поверил и вскоре опять
Радугу вынес прекраснее той,
И принялась она чудно сиять
Странной, ненужной своей красотой.

Словно забытое всеми дитя,
Небо держало свой милый сюрприз.
Грустью небесной мой город крестя,
Слезы кристаллами падали вниз.
1993г.

СМЕРТЬ  БОМЖА

Апрельской ночью маялась синица.
Хрипел и бился человек в кустах.
И закричала маленькая птица,
Перед двуногими свой пересилив страх:

- Спасите, люди, он же вашей стаи!
Он умирает! Кто-нибудь, сюда!
И тормознула «скорая». Такая
Случается промашка иногда.

Куда беднягу только не возили!
Посмотрят… И – готово: места нет.
Оборванный, весь посерев от пыли,
Лежал в салоне маленький скелет.

В беспамятстве он все сучил ногами,
Не в силах почесаться… Боже мой,
В который раз ты предан, предан нами…
Слепые – не узнали образ Твой.
1993г.

ЗОВ
Воскресенка – оазис степной!
Что так сердце тревожно кольнуло?
От какого намека-посула
Так неладно с моей головой?

Как мешают друзья и дела!
Кот удрал и сбежала похлебка.
А в груди расцветающе-знобко:
Я конец моей нити нашла.

Материнский послышался зов –
Окончанье пути и награда.
Над прохладной струей водопада
Я воочию вижу мой кров.

На восход в нем окошко одно,
На закат в нем окошко другое.
Только жаль: в этом ясном покое,
Знаю, жить мне судьбой не дано.

05. 1994г.

***

Целый год я веду дневник. 
Нет меня в нем - есть только ты. 
Не заметила, как проник 
Абсолютно на все листы. 
«Нет тебя», - приговор, что нож! 
«Как в песок, ты в него ушла!» 
Что отдашь - во сто крат возьмешь. 
За любовь - благовест крыла. 
Дождь уходит в кленовый лист, 
В сон-траву на песках, камнях. 
Уходящий в другого чист.
Вы ошиблись, что нет меня.

1994г.

***

Невысоки наши горы,
Беден их убор.
Может быть, не станет скоро
Вовсе этих гор.

Человек берет их тело
Для минутных трат.
Ангел края, ангел белый,
Бей крылом в набат.

Станем вместе перед Богом:
- Господи, спаси!
Над Барсучьим чистым логом
Желтый меч висит!
Над Уральскими горами
В язвах небосвод…
Тихо. Смотрит серый камень…
Смотрит в душу… Ждет.
      1994г

МАМЕ
Не плачь, моя мамонько,
Не плачь, не журысь…
Полгода не дается стих,
Полгода мучит.
Сто вариантов, но из них
Плох даже лучший.

Да, не по силам тема мне,
Но что же делать,
Когда так плачет в тишине
Мой ангел белый.

Когда обида над тобой
Заносит камень,
Когда в обиде край родной,
И плохо маме.

Не виден свет, не страшен кнут
Ослепшей птице.
Передо мною страшный суд
Над ней вершится.

Страдает тяжко мать моя,
А мне бы – мимо!
Но я свидетель… и судья…
И подсудимый.

И я пишу и день и ночь,
Как ангел белый
Сумел душе больной помочь,
И та прозрела.

На службе, дома и в пути
Пушу упрямо.
Мне нужно две души спасти –
Свою и мамы.
1994г.
***
                                       Г.Ф. Хомутову

Я поздно начала – мне страшно петь,
Вот так же, как без памяти влюбиться.
Грешна, смешна… Все туже сеть…
В ухмылках лица.

Не вырастут два белые крыла,
Но счастье – даже ощущенье крыльев!
А что хула… и похвала?
Осядут пылью.

Мне кто-то улыбнулся в небесах,
Так неожиданно, с такой любовью.
Отводит гнев, отводит страх
От изголовья.

Запел тальник, и в сердце пролились
Осинника серебряные звоны.
Как манит даль! Как тянет ввысь..
Как режут стоны…

Как будто сбрызнута живой водой,
Я заново на мир глаза открыла
С его тоской, сиротством и бедой.
Мир беззаботный, беззащитный милый.
1995г.

КРАЙ РОДНОЙ

Мама с бабкой средствами простыми
Обеспечили будущность мне:
Дали славное, нежное имя
И пришили к родной стороне.

Нитки тонкие – раз посильнее!
И с кафтана сиротского – прочь!
Но рвануться-то я не умею,
Эх, любимая внучка и дочь.

Прилепилась, как будто играя,
К этим горкам, степям, ивнякам,
К моему оскуделому краю
И к веселым моим землякам.

Пришиваю себя, начищаю…
Мне бы  - в пуговиц правильный ряд.
Пусть хоть с самого нижнего края…
Ан не вышло, да кто ж виноват.

Буду просто глазастой заплатой
На кафтане родимом цвести.
Не сорвать ни врагу и ни брату!
Ах, как ветер за дверью свистит!

Как полощет, как плачет-тоскует
По просторам неведомых стран.
Отшумев, как любовник, целует
Каждый листик, от нежности пьян.

Не видать, как ушей, мне Парижа,
Не узнать океанское дно.
В ненаглядной степи нашей рыжей
Мне любить эту жизнь суждено. 
1995г.

ПЕРВЫЙ КРЕСТ

Первый крест на церкви поднимают.
Люди… Бисеринки глаз незрячих…
Руки, дрогнув, тут же опадают.
Детский голос рядом, будто плачет:

- Боже, Боже святый, Боже крепкий,
Помоги! Твой дом красивым будет…
Страх во мне, насмешливый и цепкий,
Сник. 
            - Мой первый крест примите, люди.
1995г.

МОЙ ГОСТЬ 
Мой гость готов со мной проститься, 
Но этого он сам еще не знает. 
Лишь смотрит на дорогу, словно птица, 
И ничего вокруг не замечает. 

Уйдет мой гость. Остынyт пол и стены 
И перестанут красками светиться. 
Не назову я этого изменой. 
Не попрошу его остановиться. 

Не утолив печаль пути и воли, 
Вернется птица к своему гнездовью ... 
Но куст колючий перекати-поля 
Не расцветет уже у изголовья. 
      1995г.

***

Так просто без лунного света прожить…
               Так просто…
О вздохах погоста не знать, не грустить
                О вздохах погоста…
Скажите: зачем мне, зачем этот свет?
                 Скажите…
А к вам от ушедших, от тех, кого нет,
                  Не тянутся нити?
Дрожащие, странные, робкие нити.
Чуть-чуть отвернешься, всего лишь на миг –
                    Они исчезают,
Как чей-то по ветру донесшийся крик.
                     Бывает? Бывает.
Мой стих, хулиган, к вам в железную дверь
                      Стучится.
Открой и засмейся, заплачь и поверь
В синюю птицу.
1996г.

РЕВНОСТЬ 
Удода голос сипловатый, 
Как звук далекого рожка ... 
Который час? Четвертый? Пятый? .. 
Тьма осязаема, близка ... 

В ней птичий крик - сигналом ночи 
Кому-то в сладкий, легкий сон, 
А мне разлуку крик пророчит, 
И тьму души вздымает он. 

Гнев захлестнул! Под черным валом 
Хохочет в судорогах мозг. 
Миг тишины - и вновь устало 
Ищу я свет пропавших звезд. 

Но не успеет возвратиться 
Ко мне дрожащий свет звезды, 
Как закричит ночная птица ... 
Измены знак и знак беды. 

И вновь, разъятую на части, 
Меня швыряет черный вал ... 
Блажен, кто эдакой напасти 
Не испытал ... Не испытал ... 
1996г.
***

Утро воскресное, раннее…
В окнах улыбка рассвета.
Легкие вздохи-касанья…
Где ты? Где ты? Где ты?

Жутко душе неявленное…
Вещная вздыбилась стража.
Теплое, слабое, тленное
Вяжет. Вяжет. Вяжет.

Кто-то ко мне пробивается.
Не узнает, не находит.
Или теряет-прощается.
Уходит… Уходит…
1996г

ЧЕЛОВЕК  БОЖИЙ

Народу, народу у храма!
Поднимут вот-вот купола!
Теть Варя измаялась прямо…
И встала, тиха и светла,
Коленями прямо на щебень.
Свечу притулила у ног.
И так простояла молебен
- Поставили! Дай –то им , Бог!
1996г.

***

Качает клен на ветках узловатых,
Не отдает заре багряный плат.
Нахохлившись, на проводе сидят
И смотрят птицы в сторону заката.

Не знаю я – зачем закат пернатым…
А мне зачем? Отбросив все дела,
Ловлю по-птичьи, где бы ни была
Последние мгновения заката.

И что-то очарованно и странно
Дрожит во мне, причастное всему:
Былинке, камню, облаку тому
И этой заводи, светящейся багряным.

И жизнь до слез понятна и близка,
Как день с одним-единственным закатом.
Мы живы, мы оправданы, крылаты
Пока в нас свет…
1996г.

***

Нет, обличенье – не моя стихия!
Живут во мне, как раковые клетки,
Пороки все. Свои или чужие –
Не разберу, не знаю. Нету метки.

Вот женщина, пьяна и сквернословит.
Какая гадкая, ох, Господи, помилуй.
Но дай мне толику ее условий –
Навряд ли ты меня назвал бы милой.

Политик в церковь помолиться вышел,
И телевиденье его снимает.
Но если приподнять меня повыше?
Что сохраню? Я этого не знаю.

Такая боль под жилкою височной…
Не дай, Господь, вины непоправимой.
В моей душе и светлой, и порочной
То свищет черт, то плачут херувимы.

Но с каждым годом зорче и смелее
Гляжусь в людские зеркала печали.
Лишь одного душа понять не смеет:
Как засыпают те, что убивали.

                                                   1996г.

***

За окнами мечется темное пламя –
То ветер играет живыми ветвями.
Им светит безжизненно желтый фонарь,
А я – как простой отрывной календарь.
Листков, что оторваны, рядышком нет,
Остался на корне лишь рубчатый след.

Так мало помеченных мною листков,
Что ночью под мой возвращаются кров.
То вовсе не ветер играет ветвями –
То бьются в окно дни мои голубями.

Листы, что свободны от всяких помарок,
Они для нечистого – лучший подарок.
Он их перекрасит в цветные купюры
И, глаз невеселый прицельно прищуря,
Заноет мотивчик на вечной дуде:
- Берите и счастливы будьте в труде.

Я дал вам возможность питаться и множиться.
Смеяться. гулять, не о чем не тревожиться.
Зачем вам луна? Замените фонариком!
Нужны вы мне чистым простым календариком.
1997г.

***
Ушла любовь из дома 
Неведомо куда. 
В родне нет, у знакомых ... 
Исчезла без следа. 

Как будто все как было, 
Да холодно в дому. 
Карай лежит уныло, 
Знать, хуже всех - ему. 

Он дерзким стал и скрытным, 
Хозяину под стать. 
Стал пес нелюбопытным 
И перестал играть. 

Оставил он хозяев, 
Еду, привычный кров, 
И в декабре, не в мае, 
Ушел - и был таков. 

По городской пустыне 
Бредет огромный песю 
То к небу морду вскинет, 
То нюхает мороз.

Не ввязываясь в драки, 
Все ищет по дворам ... 
Печальная собака 
Не заходила к вам? 
1997г.

НОЧИ

Бывает ночь: затеплится душа
В такой неизъяснимой благодати!
Коснусь тебя, стараясь не дышать.
И нежности на мир и Бога хватит.

Завистницей придет другая ночь.
Все рассчитает, взвесит, перемерит.
Покажется, что в Бога я не верю
И не смогу ничем тебе помочь.

А иногда один и тот же сон
Идет ко мне – учу летать прохожих.
«Подскок! И руки врозь – ты вознесен!»
Но выслушать меня никто не может.

Ну, что ж – подскок, и руки резко врозь!
Лечу до побережья океана.
Скала крута, и страх вбивает гвоздь…
Пути мне дальше нет, незваной.
 1997г

КРИК

Над землей моей бабий крик.
Бабий стон, как тяжелый смог.
На родной земле он возник,
Долететь до небес не смог.

Я просила-звала луну:
- Наш бескрылый зов подними!
Из слепых из нас хоть одну
Вразуми, сестра, вразуми!

 Лунной ночью на крыльях сна
Я оставила свой порог,
И швырнула меня луна
Прямо в душный, кричащий смог.

Я – живая! Мне страшно тут! 
Может быть, я попала в ад?
Крики женщин мне душу рвут
И друг друга собой разят.
 
- Хлеба! Хлеба! – слабеет стон.
- Красоты! – громовой раскат.
- Мира! Мести! – со всех сторон.
Боже, как же они кричат.

- Удовольствий! – неистов рев,
Но уж гасит его другой:
- Дай любви! – перекатный зов.
Еле слышно:
                  - Пошли покой…

Не  просил никто доброты…
Не просил никто и ума…
Неприкаянны я и ты…
И сгущается тьма…

1997г.

НА ВОЗДВИЖЕНИЕ ГЛАВНОГО КУПОЛА 
ХРАМА ПЕТРА и ПАВЛА  Г. НОВОТРОИЦКА

Век двенадцатый, век двадцатый –
Строят храмы по всей Руси.
И теперь так же, как когда-то,
Шепчем: «Господи, пронеси!»

Оттого, может быть, и строим,
Что из мглы к нам незнамо как
Пра-пра-прадед, монах и воин,
Посылает свой верный знак.

Принимаем как блажь, как моду.
- На рабочие деньги храм!
Строим – будто кому в угоду,
А подспудно-то верим – нам!

За соломинку бы схватиться,
Не растлить бы детей навек…
Отнеси нас вещая птица
В наш двенадцатый горький век. 

По свече дай каждому в руки
И на душеньку – по кресту.
Веру дай, пусть не нам – так внукам.
Мы для них творим красоту.

Купол – птенчик в ладонях неба.
Хор ликует, и так легка,
Будто век атеистом не был,
Крестит лоб и твоя рука.

                              25 сентября 1997г.

* * *
Мне время кажется живым,
Играющим с людьми потоком.
Свободно, как бы ненароком,
Оно легко снимает грим.

Уносит, словно бы шутя,
Твои привычные одежды.
Еще вчера была надежда –
Сегодня наг ты, как дитя.

Поток… Он вовсе не безлик –
Щадит души сопротивленье,
И в бездну черную забвенья
Нечасто мчит он напрямик.

Травинку спрятав в кулаке,
Барахтаюсь в упругих струях.
Вся в синяках, как в поцелуях,
И, словно нищий, налегке.

Но, если не смогу сберечь
Травинку нежную в потока, -
Услышу приговор жестокий:
«Игра с тобой не стоит свеч».
1997г.

ИНОПЛАНЕТЯНЕ

Живу пришельцем виноватым,
Не чуя здешней жизни смак.
Спешу зачем-то и куда-то,
Где все не так… Совсем не так.

Мне все деревья безымянны,
В лугах не травы, а трава.
Ты смотришь хмурой несмеяной.
Утерян код – мертвы слова.

Такая скука на работе!
Такая дома маета!
Как душно мне в скафандре плоти!
Как тяжко давит пустота!

О чем кричит ночная птица?
Зачем стрельба средь бела дня?
Я здесь живу? А может, снится?
О Боже, вразуми меня!
       1997г.

ЗИМНЯЯ РАДУГА

В детстве чуда мы ждали, как хлеба.
К нам в голодные зимние сны
Прилетала певучая небыль –
Будто голода нет и войны.

Бабка сказкой залетную птицу
Угнездила в душе у меня.
Научила нас петь, и молиться,
И сидеть у живого огня.

«Даст Бог день», - шепчут бабкины губы.
«Даст Бог пищу», - и гладит рукой,
От работы шершавой и грубой,
Чуть дрожащей, до слез дорогой.

Я от горя и счастья немею, 
Эти пальцы целую, лижу.
Быль и небыль… Не знаю, не смею
Провести между ними межу.

Наша бабушка шила и пела,
А с последним закатным лучом
Небо чем-то своим шелестело.
И казалось: все это – мой дом.

Вот опять беспокойная птаха
Растревожила душу мою.
Отшвырнув все обличия страха,
Я шепчу, я пишу, я пою!

Вы видали? Вчера за дымами
Что-то дивно светилось, росло.
Это радуги зимнее пламя
Расправляло живое крыло.

А другое взметнулось с Урала…
И сомкнулись два нежных крыла,
А душа, словно парусник алый,
По цветущему небу плыла.

Ожидание светлого чуда…
Я впервые осмелилась… вслух…
Я другой не была и не буду!
Вот мой крест! Вот мой знак! 
Вот мой дух!
1997г.

СЕСТРАМ

Ни угла, ни дворца нам с собой не забрать.
Может быть, лишь дыхание дома
Будет странницу-душу в пути согревать,
Если было ей с детства знакомо.

Как в землянке у нас промерзали углы,
За кроватью топорщился иней,
Но как цвел возле печки под шепот иглы
Сказки-нежности отсвет павлиний.

Не хватило любви, не достало ума.
Поняла, полюбила, да поздно!
С детства знавшая Дом, виновата сама:
Жизнь проходит, а Дом мной не создан.

Женской доли венец, оправданье и суть –
Окрылить домом души ребячьи.
Мне бы сына, мне сына бы в детство вернуть!
Кто-то бьется в окошко и плачет.

Ни кола, ни двора нам с собой не забрать –
До предела грустна аксиома.
Но как хочется каждому жить-помирать
На руках им рожденного дома.
1998г.

ПУТЬ

Старость. Опущены губ уголки.
Шаркают ноги, неровен мой шаг.
Нет больше рядом любимой руки.
Лестница – враг, и бессонница – враг.

Память оставили все миражи.
Даже молиться не знаю кому.
Листья опавшие ветер кружит.
Пусто и грустно в моем терему.

Что же, душа, мы остались одни…
Ты – незнакомая, часто болишь.
Ночи – тебе и тебе мои дни.
Ты мой последний и горький малыш.

Матери суть – отозваться на крик
Плачет совенок, ждет влаги росток.
Путь продолжается. Слабости миг –
Вечная тень у развилки дорог.

Все потеряешь – что сам не отдашь.
Я беспечально ступаю на край.
Только мой разум, последний мираж, 
Господи, Господи, не отнимай.
1998г.

ЛЮБОВЬ
Когтит бессонной ночи лапа.
Не вывернуться, не столкнуть,
И жизнь встает как тяжкий путь.
Судьбой дано идти этапом.

Среди любовниц и невест,
Сожительниц и жен усталых
Неси до самого финала
Моей любви приросший крест.

Как он тяжел в иные ночи,
Когда ты долго не идешь
Или когда безумья нож
В твоих глазах мне ревность точит.

О, сколько же ночей таких,
Ночей бесплодных и унылых,
Как яд, осело в наших жилах?
Зачем судьба дала нам их?

Как в жизни душу не растратить?
Не распылить по мелочам?
Как не метаться по ночам?
Как вымолвить стальное - «хватит»

и выкинуть любовь - дитя,
К нам, глупым, тянущее руки?
Как одолеть печаль разлуки?
Другие знают, но не я.

Пока страданью мы 0ткpыты 
Еще горит огонь свечи.
Садись. Обнимемся. Молчи.
Нам хорошо ... И все забыто.
1998г.

***

Страшно взглянуть в лицо 
Беспредельности.
Страшно подумать даже об этом.
И нет слов, которыми думать.
Но с каждым годом все острее
Чувствуем взгляд ее неотступный.
Все больше пробоин в панцире страха.
Господи, дай мне силы
Успеть поднять веки навстречу Тебе
В этой жизни.
1998г.

ЛЮБИВШИМ АЛЕКСАНАРА 
Любившие его обречены 
На память, на людские пересуды. 
Любившие его обожжены 
Касаниями солнечного чуда. 
То маленькое солнышко клейма 
Не погасить потомкам безупречны. 
Его любивших отторгает тьма. 
В созвездье Александра жить им вечно. 
1999г.

ЧЕРВОННЫЕ КОНИ

                                    Искусство есть та же природа…
                                               М. Цветаева

Змеится огонь и стремится к вершине,
Охвачены пламенем гривы камней.
Багровый закат на тревожной картине,
Как буйная скачка червонных коней.

Я знаю вас, кони, червонные кони,
Искала полжизни я ваши следы.
Не знала, что сам на закате нагонит
Меня ваш табун на зигзаге беды.

Крылатые кони, червонные кони
Меня подхватили с собой налету.
Не жаль, что уронят, на камни уронят,
Когда я миную мою высоту.

Не нами дана траектория взлета,
Не мы выбираем паденья провал.
Крадется обочиной горечь банкрота
Попасть обязательно в грустный финал.

Твой бисер рассыпан, да вряд ли он нужен.
Заносит твой бисер забвенья труха.
Уход не замечен, и с шутками ужин.
Крылатые кони не знают греха.

Крылатые кони не знают пощады!
Покрепче в червонные гривы вцепись!
А что же наградой, последней наградой?
Червонным конем пролетевшая жизнь!
1998г.

***

Сытый голодного не разумеет –
Древняя формула непониманья 
И одиночества. Разум не смеет.
Сердце не может. Касанья... Касанья...

Легкие, слабые, чуточку больно.
Что-то внутри всколыхнулось... и сникло.

— Лайнер разбился!
— Довольно! Довольно!
— Драка за стенкой!
— Да ладно, привыкла...

Есть, есть предел этой формуле сытых! 
Любишь - поймешь лаже непрожитое. 
Плачет парнишка над птицей убитой. 
Молится Сергий без сна и покоя.

Тихо. Лампадка горит еле-еле. 
Что ему, светлому, воры, убийцы? 
Слабость в иссохшем, дряхлеющем теле. 
Чу! Цок-цок-цок, за окошком синица.

К жаркой молитве на свет прилетела 
Душенька Марьи, жены душегуба. 
Молит страдалица, молит несмело: 
«Фрол уж отходит, родимый мой, любый.

Отче, святая молитва поможет! 
Как он извелся! Он крестится, Отче!» 
Кто о нас, грешных, помолится, Боже? 
Ночь все длиннее, а день все короче...
1999г.

ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ 

Я - перекати-поле, я - перекати-поле! 
Сама себе я кров, хозяин я и гость. 
Алмазами на мне колючки горькой воли. 
Для ветра и огня я - лакомая кость. 

Мой круглый хрупкий мир живет самим собою. 
Ты камень опусти, в меня его не брось. 
На краткий светлый миг мой мир живет тобою, 
Но ты, мой милый, в нем лишь гость, всего лишь гость. 

Я - перекати-поле, я - перекати-поле! 
Вращается мой мир - цветной калейдоскоп. 
В нем радости огни сродни сердечной боли. 
И каждый жалкий куст сказать мне может: «Стоп!»
1999г.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Соловей в кустах разливается.
Ночь цветет. 
Старикам от дум зябко-муторно.
Сон нейдет.

- Без Христа живем... Что ж без Сергия?
Не прожита? 
Не ухватишься, тоньше волоса 
Эта нить...
- Говоришь, живем? Вырождаемся!
Плоти дрожь.
Посмотри вокруг: неущербного
Не найдешь. 
Кто не вор, не тать - от вина ослаб.
Жизнь — пятак. 
Кто от власти пьян, кто от жадности,
Кто - от врак. 
- Ну уж ты хватил! Не по Сергию —
Бить под дых. 
Кто-то рядом был, неулыбчивый...
Слушал их.
1999г.

КАРА  ПАМЯТИ

Убиты в квартире, в подъезде, в Чечне…
- Светлее пиши, - ты советуешь мне.
Я рада бы, рада светлее писать…
Попробую: личики листьев, кровать…

Откуда кровать? Почему так страшна
Кошачье-щенячья ее глубина?
Там мертвая Анечка! Боже ты мой!
Котенок играет цветной бахромой.

Убийца учился с Володькой моим…
Светлее! Светлее! Жасмин… Соловьи…
Свеча на столе… Пироговый уют…
Забыться! Но тени погибших встают!

Сто восемь, сто восемь в железном гробу.
Стучат в переборки, возносят мольбу.
А мы ни при чем! Нам – светлее давай!
Одень в ризы света компьютерный рай.

Над морем сгущается ищущий взгляд.
Кому он? Кому он? Не я виноват!
Не я убиваю! Не я продаю!
Не я растлеваю Россию мою!

Но почему же такая вина
Все давит и давит? За что мне она?

12.08.2000г.

ЖЕНИХ

На селе разруха, голодно, убого,
Лучше бы уж было и не приезжать.
- Зря звала ты сына в дальнюю дорогу,
Зря жену сулила. Не выходит, мать.

Мужики заклекли
От нужды и водки,
И не уступают бабы мужекам.
Ни единой нежной, ни единой кроткой.
Тяжко… Вяжет душу серая тоска.

Скотницы в загуле. .. Все рехнулись, что ли?
Хрип … За речкой волны саранчи.
Древняя старуха в саранчовом поле
То бормочет-бредит, то, как закричит:

- Сенечка! – и к небу тянет руки-корни.
- Сенечка! – и снова Бог знает о чем.
Кто ее пригреет? Кто ее накормит?
Кто подставит старой верное плечо?

А в застолье тесном девушки-бутоны.
С губ припухло-детских мат да перемат.
В оторопи сердце
Страх по жилам гонит.
-  Мать, давй уедем поскорей назад.

Да возьмем бабулю… Что ей, горемычной
На смех ребятишкам по степи кружить?
- Сын-то у Петровны, думали, приличный…
Срам! Да разве можно парню так-то жить.
2000г.

2001г. – 2005г.

НИКОЛИН  ДЕНЬ

Николин день… Белым-бело…
Ни звука, ни огня, ни следа.
Позанесло-позамело
Дороги, вехи, встречи, беды.

Прошедшее не тяготит – 
Душа еще в плену у ночи.
На белом черное горит –
Щенок наш скачет что есть мочи.

Лизнуть мой нос! Прыжок, разбег…
Иначе жизнь не в жизнь! Поверьте.
Николин день… Пушистый снег…
Нет одиночества. Нет смерти.

19.12.2001г.

***
Пресветлый лик твоей любви 
Не искажен ни ревностью, ни страстью. 
Он - как звезда. Ее не видно утром 
И днем она, ослепшая, не светит ... 
Но в сумерках ее дрожащий луч
 Касается души моей так нежно, 
Так трепетно. Ночами 
Чудесным образом звезда твоя играет. 
Где ты? Ты жив? 
Но даже если нет тебя на свете, 
Твой луч идет, живительный и нежный. 
2001г.

***
Тихо-тихо, чтоб не слышали,       
Не смеялись бы прохожие, 
Повторяю, встретив нищего: 
«Помоги нам, Матерь Божия».

Шепчут губы то же самое 
Хаму вслед и вороватому. 
Встречу взгляд девчонки брошенной, 
Стынет сердце - виноваты мы.
Миром топчем всходы кровные. 
Стыд не ест глаза незрячему. 
Морок черный свадьбу празднует. 
О затоптанных не плачем мы.

Но два слова: «Матерь Божия» -
Тишина омоет, высветлит. 
Распрямишься, и покажется, 
Что в затылок смерть не выстрелит.

Что успеем повернуться мы 
И позвать души Заступницу. 
Может, наша жизнь неладная 
Зовом искренним окупится.
2002г.

***

Умерла наша мама старенькая... 
Обижалась всю жизнь на нас. 
Поначалу вина комариком 
Беспокоила редкий раз.

А потом изъязвила до крови. 
В сердце жадной змеей впилась. 
Смотрит мама глазами мокрыми... 
Умерла — получила власть

Над моею душой расхристанной, 
Где в поклонах одна трын-трава. 
Мама нежность звала неистово. 
А теперь мамы нет... Мертва...

Не шепнуть больше: «Мама, мамонька...» 
Не прижаться к щеке щекой. 
Умерла наша мама старенькая. 
Боже, душу ее упокой.
Не отпели полячку певчие. 
Не положено - выйдет грех. 
Смерть последней обидой мечена. 
- Мама, мама, прости нас всех.
2003г.      

***

Бог свободным создал человека.
И Мария могла отказаться
Вынашивать Иисуса.
И Христос мог избегнуть Голгофы,
Отдалив муку смертного часа…
Не повис бы в петле Иуда.
Все, все сделали выбор свободно.6
Рыбаки, мироносицы-жены
И отрекшийся трижды Петр.
И свободный народ иудейский,
«Отпусти нам Варавву» кричавший,
На распятье отдавший Христа.

Мы свободны. Как свиньи под дубом,
Можем рыть судьбоносные корни.
Можем страусом прятать головку.
Можем вороном падаль клевать.
Мы свободны, но мы забыли,
Для чего нам она, свобода.
Лишь одним мы владеем – свободно
Умываем от выбора руки.
И по кругу, по кругу, по кругу –
Не любить,
Не предать, 
Не спасти.
2003г.

***
Душа убитого с собой
Убийцы душу позвала,
Но первой дал Бог два крыла
И отвернулся от второй.

О.сколько жалких душ-сирот
В миру скитается без тел!
Никто их в жизни не согрел
И не заметил их уход.

Чей тонкий голос за окном?
Кого оплакивает ночь?
И не понять, и не помочь…
И в мире мы живем одном.
2003г.
СКАЗКА О ДВУХ ПРОПАВШИХ ДУШАХ
Душа убитого с собой
Убийцы душу позвала.
Но первой Бог дал два крыла
И отвернулся от второй.
 У мужчины душа пропала.
Ну, беда – он и не заметил.
Жил как жил, даже проще стало,
Дело есть, дом, жена и дети.

Дело, дело-то страшным казалось
Поначалу, совсем недолго.
Даже с первым выстрелом жалость
Не пришла. Да и что в ней толка?

Ах, как странно! Как странно-престранно!
Деньги в дом потекли рекою.
Не нахвалится мужем Анна,
Лишь с дочуркой им нет покоя.

Ну. Дитя… Не дает прижаться.
Изревется взахлеб, до колик.
Кони так мертвецов боятся.
Спасу нет. Получила волю. 

Отослали Настенку к бабке
Недалеко, в поселок Вьюжный.
Летом тихо там, спится сладко,
И глядеть на отца не нужно.

Жутко бедной душе без тела,
Но вернуться еще страшнее.
Бог ее малой пташкой сделал,
Может, кто-нибудь пожалеет.

Полетела пичуга к Анне
И к душе ее обратилась:
- Помоги, душа, ты ж не камень,
Приголубь меня, сделай милость.

Отвечает душа хозяйки
Еле слышно под слоем жира:
- Задыхаюсь… А ты ступай-ка
К бабе Поле… Живите с миром.

Анна пташку гнала со злостью
Полотенцем, а сын бил шваброй.
Кто приют даст ненужной гостье?
Кто поможет пичуге храброй?

На одном крыле еле-еле
Полетит-полетит, да сядет.
Добиралась душа неделю
К бабе Поле в цветущий садик.

Там Настенка живет, а где-то
В отчем доме остались страхи.
Вспоминает отца все лето
Да играет с приблудной птахой.

Тяжко ночью душа тоскует,
А с восходом – быстрее – к Насте!
Нежно клювом щипнет… Целует…
А соседки твердят:
                       - К несчастью.

В неустанных заботах бабка
Тайну Насти давно открыла.
Подойдет, внучку – раз в охапку!
А душа от тревоги стыла.

Отстояла в четверг обедню, 
Оглянулась на крест церковный.
Томно… Будто бы час последний
Иль кончается кто-то кровный.

Тихо вышла Полина в поле.
Приголубила чудо-птаху.
Сыне Божий, в твоей все воле…
Будто сердце – рывком на плаху!

- Говори, говори, невеличка!
Чую горе, Христе, помилуй!
Что-то булькнуло в горле птички.
- Я – душа… Ты меня носила.

- Душегуб твой первенец, мама!
Жутео с ним! И без тела жутко!
Будто заживо Полю в яму
Опустила душа-малютка.

- Так веди же быстрее к сыну!
Вдруг обмякла Полина, села
И забылась. Час добрый минул.
Птаха в ужасе уж сомлела.

Будто поднял кто Полю. Боже!
В незнакомом стоит огороде,
Сын ее (ужас образ множит)
Пистолет на окно наводит.

Разом все поняла Полина
И рванулась к свинцу, как к Богу.
Пала жертвой последней сына,
Но открыла душе дорогу.

Та вернулась к хозяину. Ужас
Приковал сына к матери. Мальчик
Возле мертвой мамани кружит…
Знать хотите, что было дальше?

Настя жизнь прожила с очень тихим
Сумасшедшим своим папашей.
Вышла замуж мать-щеголиха
Без забот о душе,
О своей о  душе пропавшей.
2003г.
* * *

В январе капель, как в марте.
Оживают кроны.
Не обидьте, не ударьте
Слабых и влюбленных.

Как в апреле, всюду лужи.
Только небо хмуро.
В ожиданье злого мужа
Я сижу, как дурра.

Неприятно даже имя!
Я сижу, страдаю…
О, стучится мой любимый!
Я бегу, встречаю.
2003г.

ПЕРВОАПРЕЛЬСКОЕ  ПРИЗНАНИЕ

                                         Г.Х.

Говоришь, не умею писать о любви…
И любить, говоришь, не могу!
Наговор! Хоть на капли меня разорви –
Пляшут лютики в синем снегу!

И улыбкой твоей освещен карагач.
И твоею рукой машет клен.
И до встречи за час кровь пускается вскачь…
Коль не я, значит, мир весь влюблен!
2003г.

ЦВЕТОК МОЙ ГОРИТ
В ямке грудной, где душа обитает,
Где средоточие боли, где страх,
За полночь дивный цветок расцветает –
Тонкого света замедленный взмах.

Тихо… Ни звука… Цветок мой восходит…
Я не дышу, ворохнуться боюсь.
Тайное что-то вершится в природе…
Розовым – нежность, сиреневым – грусть.

Лунным – надежда, а радость – багряным.
Господи, как из коросты обид
Может душа так свободно воспрянуть?
Тихо… Светает… Цветок мой горит. 
2003г.

ЧИСТОТА
 
Ранний час. День еще не написан,
В книгу жизни судьбой не подшит.
Вереницами добрые смыслы
Ищут входа в потемки души.

Кроны замерли… Ждут… Каждый листик
Так размывчато-странно глазаст.
Выпьет день смыслы утренних истин
И покоем вечерним воздаст.

Только трудно сберечь эту память,
Не отдать на расклев воронью.
Вечность детскими смотрит глазами
В неготовую душу мою.

2003г.

***

На убывающей луне замедлен рост растений,
И тошно мне, ох, тошно мне от мерзких сновидений.
То с карлой под венец иду, то в мусорнике роюсь,
То в жиже глинистой бреду почти по самый пояс.
Но вот вчера чуть краше сон – на поводке летаю
Вот-вот задену за плафон. Кто держит шнур – не знаю.
За что, луна меня казнишь? А может быть, пророчишь?
Не дай, Господь, такие дни, как эти злые ночи.
Не дай мне на родной земле считать плевки да маты.
Не дай отяжелеть во зле, пошли мне сон крылатый.

2003г.

МАРИЯ

Сына распинали. Мать на казнь смотрела.
Смуглая, от боли стала камнем белым. 
От лица родного глаз не отводила. Знала: 
Иисусу не страшна могила.

Знала... да забыла от великой муки. 
Гвозди пробивали у Пречистой руки, 
Пришивали ступни к раскаленной тверди. 
«Не отдам!» - шептала ненавистной смерти. 
«Не отдам!» - над миром материнский вызов.
2004г.

***

Дни били под дых... Ночами 
Кричала большая птица 
Голосом человечьим. 
Меня покидали силы... 
Но вдруг дан душе был роздых, 
Нежданный сияющий праздник. 
За что он мне дан - не знаю. 
Во сне довелось стоять мне 
У линии горизонта 
И видеть весь свод небесный! 
А он полыхал цветами... 
Земными, знакомыми с детства, 
Садовыми, полевыми 
И теми, что мне дарили 
В торжественные минуты 
С зенита по небосводу 
Букет из лиловых соцветий! 
За что мне, за что такое? 
Накатит восторг и схлынет... 

Господи! Через неделю 
Сына не стало… Сына.
2004г.

***
На границе пресветлого рая 
Так пустынно и так одиноко. 
Так похожа на грешную землю 
Полоса, избегают которой 
Души праведных, души спасенных 
И другие насельники рая.

Матерь Божья, как малый ребенок, 
От суровости Отчей скрываясь, 
Тайно ходит по этой полоске. 
Кротко смотрит в кипящую бездну. 
Души грешников в рай поднимает.

Кто во тьме, словно раненый, стонет? 
Кто вопит, потеряв в горе разум? 
Кроме «смилуйся» — больше ни слова! 
Только вой... Будто сотня шакалов 
Разрывает несчастную душу.

Не в аду — на земле мать стенает, 
Хороня некрещеного сына. 
Пожалела ее Матерь Божья 
И на гроб свой покров опустила.
Но душа у мужчины незряча, 
Не понять своего ей спасенья.
От пречистого взгляда Марии 
Мать опомнилась, перекрестилась, 
Пала ниц, но и тут же вскочила
И трясущимися руками 
Пеленать стала душеньку сына 
В край покрова святого Марии.

Матерь Божья, спаси и помилуй! 
Подними душу в света обитель! 
Не раздумай... Во всем виновата Только я! 
Я одна виновата! На меня пусть грехи его лягут! 
За двоих пусть в аду я отмаюсь.

В рай душа поднялась и прозрела, 
На ничейной полоске очнулась. 
За цветущими липами тихо 
Кто-то чудно на лютне играет. 
Рядом пропасть, откуда уныло 
Смотрит бездна пустыми глазами.
Стало душеньке горько и томно. 
«Мама, мама», - душа зарыдала Неутешно. 
И рай ей не в радость. «Мама! Мама!» - несется над бездной... 
Улыбнулась Мария и снова 
Опускает покров свой на землю...
2004г.

СИРЕНЕВЫЙ РОМАНС

Сиреневую утреннюю радость,
Лиловую вечернюю печаль
Он не успел вам подарить.
И все же – вы плачете о нем.

Вы плачете… Быть может, ваши слезы
Разрушат цепь кандальную его
И сможет он уйти. Земные страсти,
Росою слез омытые. – не камни.
И сможет он уйти.

Апрельская сиреневая дымка
Пойдет гулять по склонам и полям,
И каплей света лунного улыбка
Вернется к нам.
              Вернется к нам.
2004г.

***
                                                                 Виктору Старостину    

Когда художник умирает,
Три дня, три ночи скрипки плачут.
Не знаю я, что это значит,
Но так бывает, так бывает.

Быть может, верные картины,
Страшась сиротства пуще казни,
Оплакивают горький праздник
Висеть одним в чужих гостиных.

Скрипач незрим. Посланник Бога
Слезинки наши собирает
И вздохами мостит дорогу
Художнику к воротам рая.

Этюд заката – знак прощальный…
Упала кисть во мглу палаты,
Но кто0то светлый и крылатый
Кисть поднял в смуте погребальной.

И вынес из земного плена,
Зажег ее в пути, как факел.
Искали все…  Друг тихо плакал,
Истертой кисти зная цену.
2004г.

* * *
Владимиру Храмову

Поэты, как цветы, а ты – чертополох.
Чуть тронуть – обожжешь, и душу, и ладонь.
Колючий куст живет в пыли больших дорог,
И Богу одному он дарит свой огонь…
2004г.

            КОЛЫБЕЛЬНАЯ ВНУКУ

Ходит месяц, вьет волокна,
Ищет папины следы.
Занавесил наши окна
От тревоги и беды.

Нет печали, нет разлуки…
Вместе мы… Отец живой.
Поднял он жену на руки,
Сильный, нежный, молодой.

На уступе. Над волнами,
Где обнялись два вязка,
Он твою целует маму.
Жизнь понятна. Жизнь легка.

Не спеши, Артем проснуться…
Мы на лодке вчетвером.
Кузька воду пьет из блюдца..
Тополь машет серебром.

Не спеши проснуться, Тема.
Лодка… Эбита… Кусты…
Мы на воле – будто дома,
Папа, мама, я и ты.

Ходит месяц, вьет волокна,
Ищет папины следы.
Занавешивает окна
От тревоги и беды.
2004г.

ЛУКЕРЬЯ

Посвящаю Тарасу и Лукерье Конопелькоо.
Они жили на Брянщине, где петух бьет зорю на три государства –
Белоруссию, Украину и Россию.

Добровольцами уходили муж Лукерьи и три ее сына.
Все в годах – тридцать пять меньшому, а отцу шел восьмой десяток.
Провожала Лукерья мужа, своего дорого Тараса.
Пятьдесят лет прожито вместе, без раздоров, в любви да ласке.
Сыновей своих провожала: Карпа, Прохора да Михаля.
На отца они так похожи ростом, статью и черным усом.
И сама Лукерья на диво. Ни сединки в тяжелых косах.
На подъем легка, будто девка. Шел Лукерье семьдесят третий.
Провожая, не плакала. Души мужикам травить не хотела.
Только руки слегка дрожали и глаза будто потускнели.

Стала ждать сыновей Лукерья, стала милого ждать супруга.
Разделила она свое сердце ровно на пять частей болючих.
За ушедших четыре части Богу молятся, ждут-тоскуют.
Части пятой над дочкой виться и ее крохотулей-сыном.
А себе? А себе – ни крошки не оставила баба Луша.

В трех верстах от Кисловки Старой есть известный в округе взгорок,
Весь в черемухе и калине. До войны молодежь любила
На его боках целоваться. Выйдешь наверх – видна дорога
На Сураж.  По дороге этой уходили на фронт сельчане.
Каждый день на восходе солнца на вершине стоит Лукерья,
Ждет с войны сыновей и мужа. Дождалась-таки, Карп вернулся.
Невредимый пришел Сыночек. Ничего об отце не знает.
Ничего не слыхал о братьях.

Стала дважды ходить Лукерья, на восходе и на закате,
Под березу, где расцветала их с Тарасом любовь когда-то.
Соловьи по кустам умолкнут, и гармонь растеряет силы –
До рассвета встает Лукерья.   Помолившись, спешит из дома,
Будто ждут ее на дороге сыновья и супруг любимый.
По тропинке идет босая, в росах ноги, платок и плечи.
Поначалу тихонько шепчет, а потом зарыдает в голос,
Призывая сынов и мужа.
Слез    Лукерьи никто не видит, только ангел их собирает
И относит к престолу Бога.
Кто там в свете зари чернеет? Человек или зверь какой-то?
Птицей женщина вниз слетает, позабыв о годах преклонных.
Не Тарас… И не сын… Солдатик, муж Авдотьи бредет увечный.

Все пятнадцать лет приходила под березу свою Лукерья,
Вплоть до смертного дня стояла на вершине – ждала Тараса.
В день последний пошла к Марусе.  Километров за семь Глуховка,
Где жила дочка вместе с сыном. Навестила, перекрестила
И сказала: «Умру сегодня…»  Не поверила дочь. Куда там
Умирать! Мать совсем здорова.
- Проводить тебя, мама?
- Что ты! Доберусь и сама…

Путь обратный прошла Лукерья  - будто в церкви свечу держала.
Поднялась на любимый взгорок и в последний раз на дорогу
Посмотрела, навек прощаясь.
Перед сном собрала родню всю, обняла, перецеловала.
И отправила удивленных по домам. Но оставшись с Карпом,
Повторила: «Умру сегодня».  Попрощалась да и уснула…
Сон Лукерье приснился дивный. На лугу муж стоит с сынами
И рукой ей призывно машет… У Лукерьи  не ноги – крылья!
Полетела она к Тарасу, к сыновьям своим ненаглядным.
Сын оставшийся плакал: «Мама отдала свою душу Богу».
2005г.

* * *

Родник моей любви иссяк.
Не бьет он, не лепечет.
Стал серым день, тягучим час…
Порадоваться нечем.

Поплакать бы, да не болит.
Но вдруг, о невезенье!
Скольжу! Об угол нос разбит!
И страх – как пробужденье!

Ведь мог виском об угол ты!
Я вся похолодела.
Но вспыхнули в снегу цветы!
Я плакала и пела!
2005г.

***
Говорят, что  писать о любви не могу.
Не умею… Да что за беда…
Перепелка жива в потаенном логу.
Нежность тихо листает года.

Скоро к нам подкрадется, как враг, горизонт:
Руку вытянешь – сможешь достать.
Отодвинется неба таинственный зонт,
И останутся стол да кровать.

Вот когда перед миром себя не прикрыть
Ни молитвой, ни тогой стиха.
Жизнь моя есть попытка писать и любить.
Неудачна? Да кто ж без греха…
2005г.

2009г. – 2013г.

***

В степи высокой, каменистой
Огромный, пёстрый  жил валун.
Виденье образа Пречистой
Хранил он сотни тысяч лун.
Однажды ночью, тихой,  лунной, 
Остановился в двух шагах 
Чудесный образ девы юной
С Богомладенцем на руках.
- Мать и дитя в степи безводной…
Погибнут! Рядом – никого!
И вдруг слезу валун холодный
Исторг из сердца своего.
Младенец резво наклонился,
Живую обретая плоть, 
И влагу выпил. Лик светился…
И к матери приник Господь.

2009г.

НЕЛЮБИМОМУ

Ты вошел в мое сердце, как в пятку гвоздь.
Ты – нежданный, незваный, ненужный гость.
Ты вошел…
Мне бы выдрать гвоздь с мясом да перетерпеть
И свободно заснуть, над землей полететь.
Мне бы, мне бы… Да я же держу эту боль
И боюсь потерять, как корону король.
2009.

НЕНАПИСАННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Кружит, кружит, задевает…
Оборвет на полуслове, 
Смех погасит, а бывает,
Пляшет тенью в изголовье.

Безъязыко, но упорно
Стершимся воспоминаньем
Что-то ищет в бездне черной,
Черной бездне подсознанья.

Кружит, кружит, вызывает
Взрыв, мгновенное цветенье.
Будто бы душа чужая
Своего ждет воплощенья.
2010г.
 
*** 

С каждым годом все меньше
Тех, кто помнит меня,
Приносящую зло, ненароком, по детски.
И, казалось бы, можно свободно дышать,
Потерпевших забыв – их ведь нет по соседству.

Ах, как в юности пел, как искрился ручей,
Жажду путников злом и добром утоляя.
Поименно запомнила выпивших зло… 
А других? Очень редко о них вспоминаю.

Что ж ты стала такой совестливой, душа,
Слишком поздно, почти, что на самом исходе?
Как хотелось бы мне безоглядно дышать…
Я стараюсь… Чем дальше – тем хуже выходит.

2010г

*** 
Мой ангел-хранитель не знает покоя.
Он душу мою укрывает  от зноя, 
Палящего зноя гордыни и гнева.
Он тёмным таким никогда ещё не был.
Заполнили душу мне стыд и тревога.
Мой ангел, мой друг, отдохни хоть немного.
Я – тоже хранитель.
Скорбя и любя, 
Тебя я на время
Спасу от себя.
2010г.

БУЛЬЯРСКАЯ ЛУНА

Городская луна и Бульярская –
Совершенно различные луны.
Городская – с  усмешкой царскою
Озирает свой мир подлунный.

Все спешат…  Редкий бомж лишь вскинет
Взор свой к небу неблагосклонный.
Все спешат… 
                       - Ну повой хоть ты, псина, 
На мою золотую корону.

Ох тоска! Этот свет рекламный…
К малышам, да и к тем не пробиться.
Не поют в лунном свете мамы.
Очень грустно ночной царице.

А в Бульяре луна такая,
Что засмотришься и забудешь,
Что нужда тебя заедает,
Что над пьяным смеются люди.

Лунным светом полны распадки.
Не лежится в норе волчатам.
Над Бульяром луна – загадка.
Под такой – и душа крылата.
2010г.

***

Так многое приходится скрывать:
- Что я – весенний лес,
В котором бродят солнечные токи.
- Что я – весёлый бомж,
На камне распивающий бутылку
С товарищем таким же безмятежным.
- Что птица, потерявшая птенцов,
Хрипящая песнь Богу и весне –
                          есть тоже я.
                                                     Агуст  2010г.
***
Как ангелы с неба,
Нежданно- негаданно
Приходят друзья
В жизнь мою безотрадную.
С друзьями светлее и радостней жить. 
Эх, только б на волю вину отпустить,
Плохая жена, никудышная  мать…
Любимых уж нет. Не вернуть,  не обнять…
Незримый мой горб,  дорогое дитя, 
Ты не уходи...  Я – ничто без тебя.
И всё же приходят, приходят друзья, 
Неважно для них, что горбатая я.
2010
***
Что-то снится мне мама…
Все ругает меня…
А за что – не пойму,
Не хватает огня,
Что бы сердце согреть,
Что бы душу открыть.
Видно, мало умела
Я маму любить.
22.11.2011

11 СЕНТЯБРЯ 2001г.

Малыш присел на корточки и замер.
Травинки пели голосом бабули
Чуть слышно, но отчетливо. Как странно…
Сегодня год, как бабушки не стало,
И мама все звала свечу поставить
Угоднику Николе – тезке сына.
Не дозвалась упрямца. «Бог с тобою», -
Сказала и зашла в церквушку рядом
С одним из небоскребов-близнецов.
Храм в этот раз казался необычным.
О Господи! Пречисто образ плакал!
Лик Иисуса почернел от боли.
«Уйди! – глаза угодника вопили.
Сам храм был пуст. Один священник старый
У плачущего образа молился.
Взрыв зачеркнул и небоскреб, и церковь.
Остался чудом жив малыш упрямый
С пучком травы, зажатой в кулаке.
2011г.

МОЯ ДУША ВМЕЩАЛА СТЕПЬ

Как в детстве дышится легко,
Как горница души просторна!
В ней пляшет ветер беспризорный,
И не единой краски черной,
А радость пьешь, как молоко.

Моя душа вмещала степь…
Не просто как-то там вмещала –
Душа звенела, ликовала,
И все ей было мало, мало!
Я солонцы в степи лизала, 
В мечтах из дома убегала,
Порвав любви живую цепь.

Да и теперь на склоне жизни
Душа, изгвазданная в кровь,
В степи вдруг оживает вновь,
И сходит в сердце свет-любовь
К земле и Богу и отчизне.
                                                    Июль 2011г.

НА ПУТИ В КОСТАНАЙ

                                                                      Ольге, Вячеславу, Анатолию
А степь была на женщину похожа –
Такая нежность от нее струилась!
Душа давно без трепета, но Боже,
И в ней ответно свечка засветилась.

Такая изменчивость неба…
•	Да что ж это там творится!
Тучу, брюхатую снегом,
Белая гонит птица.

Вдруг лесенка… Странно, право,
Ступени горизонтальны,
И слон, совершенно сизый.
За ним - Дон-Кихот астральный.

А шпага-то, шпага, братцы,
Длиннее его кобылы.
Водитель, зачем смеяться?
Смотри на дорогу, милый…

Сурок у нас хлеба просит.
Стоит, протянув ладошку.
И сердце, упрямое сердце,
Оттаяло понемножку.

Но полыхнуть жарками,
Как степь, заструиться лаской
Не властно убогое сердце,
Лишенное веры в сказку.
20 июля 2011г.

***      
Птиц кто-то запускал
С далекого кургана,
И сказочным их был 
Замедленный полет.
Блистала белизной
Одна из них. Другая,
Как лотос розовый,
Над облаком цветет.

Сиреневым крылом
Круги чертила третья,
И вдруг она ко мне
Спустилась с высоты.
Огромный светлый гриф
В степи меня заметил.
Глядим глаза в глаза
Без всякой суеты.
Разглядываю я
Живое это чудо.
Вот черная кайма
По краю мощных крыл.
И черный капюшон…
Он на спину отброшен.
Какой прекрасный сон
Мне ангел подарил.
27.03.2012г.

СКАЗКА О ЗЯБЛИКЕ

Зяблик – бодрая, живая, умная, 
но также вспыльчивая и задорная птица.
                                                                             Альфред Брем

Муж жену ругал, на сто верст кричал:
- Притворяешься чистоплотною,
А нерях таких свет не видывал!
Ты – ленивая крыса злобная!
Да тебя давно уж пора убить!
Интеллекта – нуль! Дури – целый воз!
Что ни сделаешь – все одно дерьмо!
Где ты выросла – это вот вопрос!
Как со службы ты все не вылетишь!
Дура жирная, да тебе бы мыть
Нужно ноги мне, пятки грысть-лизать,
А ты, старая, кочевряжишься!

Кроме этого, непечатных слов
Столько плюнуто, столько крикнуто,
Что лавиною с крыши снег сошел.
Полоскал весь род друг разгневанный.
Всем сестрам – по серьгам!
Племяшам – по ушам!
И родителей, даже бабушку,
Хоть давно их нет,
Не забыл, приплел.

Откричался, сел, задыхается,
В кабинете он закрывается.
Отдышался чуть и пришел он к той,
Что лишь час назад так бесчестил-клял.
Не назвал ее он по имени
Иль другим каким словом ласковым,
А сказал он так:
- Ты о зяблике сказку выдумай…
Зяблик – это я!
И пошел он спать…

Тут заплакала крыса злобная –
Стало жалко ей злого зяблика.
Лежит старая, дура жирная,
И тихонечко Богу молится:
«Награди Господь мужа зябкою,
Распрекрасною сиротинушкой,
Молчаливою, с двумя высшими
Интеллектами… и бездетною.
Пусть душа его так не мается».

8.01.2012

Ожерелье
                                                                  Смыковой Л. Е.

Ожерелье странное ты мне подарила.
В камешках из яшмы – озорная сила.
Тридцать два – хохочут, двадцать пять – грустят.
Есть еще дразнилок непонятный ряд.

Три центральных камня – будто амулеты.
Хорошо бы с ними мне бродить по свету.
К полночи при свечке, при живом огне
Яшмовые камни шепчут сказку мне.
……………
Выпила царевна пенного вина.
Юность, что забыта, снова ей дана.
Люба, хохотали камни надо мной –
Наградили шеей Пушкиной-Ланской.

Ожерелье краше – на лебяжьей шее.
И мою, быть может, удлинить сумеют.
Нужно бы еще мне оттенить глаза…
Где у вас, хозяйка, камень бирюза?

2013г.

ДОМ
Вчера – весенняя пурга,
Зимой такой-то не бывало.
Вчера мы были два врага.
Торнадо в доме бушевало.

Сегодня все белым-бело,
Лишь крыши плачут в честь апреля.
А в доме нашем ходит зло
И щерится:
                   - Что, уцелели?

Но нет ни друга, ни врага –
Любовь разрушило торнадо.
Кряхтит наш дом по грудь в снегах:
- Что этим глупым людям надо?

Теперь и я не Дом, а так –
Обиженный судьбою нищий,
Раз ходит ненасытный враг
Хозяином на пепелище.
2012г.

ФЛЕЙТА

Афине надоело воевать -
Немного чести смертных поражать.
Задумавшись, застыла  в тростнике…
Как посох странника -  копье в руке.
Другой -  камыш певучий теребит.
Душа чего-то просит, то ль скорбит.

Отбросила ненужное копье,
И первое изделие свое
Взяла и просто так изобрела,
И флейтой почему-то назвала.

Надула щеки, чтобы поиграть
И помянуть потерянную мать.
Река – как зеркало… О, что же там?
Стрекозы по надувшимся щекам,
Как будто бы по горке ледяной
Скользят! Себя я сделала смешной!
Как будет Афродита хохотать,
Когда на флейте буду я играть…

И бешенством неправедным полна,
Ту флейту вдаль закинула она.
- Кто этот инструмент себе возьмет – 
Пускай погибнет в страшных муках тот!

Сатир фригийский Марсий подобрал
Ту флейту и с тех пор на ней играл.
За Марсием летели нимфы вслед,
И даже сам великий кифаред
На светлом,  на Олимпе загрустил,
Но вскоре он сатиром вызван был
На состязанье. Вышел Аполлон
Под сень олив и карканье ворон.

Запела флейта лесу и воде,
И зашептали нимфы: «Быть беде!»
Кифара зазвенела до небес.
Застыли облака, и вздрогнул лес.

Конечно, побеждает Аполлон.
На смертного он страшно разъярен.
С живого кожу сняли с наглеца
И бросили шакалам мертвеца.

О Марсий, твоя кожа на сучках
Повешена живущим всем на страх.
Но если флейта зазвучит в лесу –
Как бы танцует кожа навесу.

А если вдруг кифара зазвучит –
Твердеет кожа, словно медный щит.
Но флейта тростниковая жива –
Жестокая Афина неправа!

10. 02. 2012

ПРОПОВЕДЬ НАМ ГОВОРИТ СВЯЩЕННИК…

                                              12 апреля 2012г. 
                                              Четверг перед Пасхой

Проповедь нам говорит священник
О достоинстве пред Богом и людьми…
В окна храма - хрипы безвременья:
- Выходи! А крест? Что крест? Сними!

Выходи на собственную битву!
Пусть весь мир прогнется пред тобой!
Что дают тебе твои молитвы?
Будь собой! Единственным! Собой!

Наши страхи, боли и печали
За дверями тонко голосят:
 - Мы с тобою были изначально.
Выходи скорее к нам, назад!

Что тебе достоинство пред Богом?
И зачем перед людьми оно?
Без него забот и дел так много.
Выходи! Там скучно и темно.

Сгрудились… Вытягиваем шеи…
Души – как голодные птенцы…
Слушаем…  Но суть понять не смеем.
Мы – не судьи, даже – не истцы.

Будь достоин Бога крохой малой:
Мыслью мирной, лаской и слезой…
Отступило все, что нам мешало.
Мы – птенцы в гнезде перед грозой.

Голос тихий и немного грустный…
Есть призыв, уверенности – нет.
Свято место не должно быть пусто.
Есть призыв…  И в душу брезжит свет.

    ***

Сколько в этом году ковыля
По распадкам и склонам гуляет!
Будто выдохнула земля
Грусть свою в этом радостном мае.

Неудобья, откосы  и хлам
Ковылем, как фатою, покрыты.
Нежность льнет к нашим бедным сердцам,
Даже к тем, что для Бога закрыты.
2012г.

***
Ни за что судьба дала
В дар мне тайных два крыла
Без наказа, как лететь.
Как мне в жизни их терпеть.

В детстве их не знала я.
Только бабушка моя
Этот видела изъян:
То ли счастья талисман,
То ли порча на всю жизнь.
Не сказала: «Берегись»,
Но хранила, как могла
Тайных два моих крыла.

Выросла смешным-смешна.
Без любви грешным-грешна.
Все летела в мир иной.
Трудно было жить со мной.
Вроде рядом, а ведь врозь.
Все неладно – вкривь и вкось.

Не сумела уберечь
Сына. Не смогла отсечь
Два дарованных крыла.
С ними б душу отсекла.
2012г.

***

Куковала серая кукушка,
Щедрая, сулила лет мне много,
А сорока на лесной опушке
Все одно – дорога да дорога.

Что ж ты, стрекотунья, так хлопочешь?
Все мои дороги мне известны,
Кроме главной, но об этом, птица,
Куковать сегодня неуместно.

С узенькую тропку та дорога,
Но пробить ее нужна отвага.
И прошу я милости у Бога
      Дать мне силы для свершенья шаг.
2012г.

ЛЮБИТЕ ВРАГОВ ВАШИХ

21   … истинно, истинно говорю вам,
что один из вас предаст меня.
26   … тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам.
И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту.
27  И после сего куска вошел в него сатана.
Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее.
Евангелие от Иоанна. Гл. 12
 но Бог не желает погубить душу, и помышляет,
как бы не отвергнуть от Себя и отверженного.

Вторая книга царств.  Гл. 14.14

Розалией бабушку звали,
Антоновной величали.
Священные книги читала
Бабушка на досуге,
А он выпадал нечасто.
Любили ее послушать
Родные, соседи и дети.
- Давай что-нибудь из писанья,-
Частенько просили старухи.
- Вы только не перебивайте,-
Им старая отвечала.
- Слова непонятные вам я
Потом объясню-растолкую.
Сижу я, смотрю на бабулю…
Ее уж давно уморила
Вопросами я своими.
- Меня вот ударил мальчишка –
Я тут же дала ему сдачи…
А ты говоришь, мол, прощайте.
Смотри, вот Иуда- предатель…
Из-за него распяли невинного Иисуса.
Никто ведь простить Иуду
За тысячи лет не может.
- Любавушка, вот повзрослеешь,
Тогда и поймешь, быть может,
Как все в этой жизни непросто.
Я думаю, что Господь наш
Иуду простил задолго,
Чем тот совершил грех свой тяжкий.
И бабушка начинала
Рассказ о годах далеких.
Как будто сама была там,
Как будто ей были открыты
Сердца иудеев и римлян.
Босые галилеяне,
Казалось, вот-вот зайдут к нам
И будут просить напиться,
А злобные фарисеи, 
Седобородые старцы,
Накинутся-заругают.

Об Иуде Искариоте
-----------------------------
Двенадцать апостолов было…
И как же они начинали
Святое свое служенье?
При жизни земной Иисуса,
Как дети, за ним ходили.
Апостольство им и не снилось.
А если бы и приснилось,
То ввергло бы в ужас робких.

Они были учениками,
Послушными учениками.
Призвал – и пошли без слова,
Оставив большие семьи,
О выгоде не помышляя, 
Не зная о будущих муках.
По Божьему определенью
Шли братья в любви и правде.
Куда и зачем – не очень
Простые умы занимало.

Учителя речи туманны.
Он Бог или нет – кто знает.
Когда ж начинал говорить он,
В сердцах их любовь расцветала.
Заботы о брошенных семьях,
Долги и что скажут люди –
Им больше и в ум не всходило.
И все они были, как дети,
Беспечны, добры, боязливы.
Как дети, они Иисусу
Доверили души и судьбы,
Ничуть не печалясь об этом.

Один из них был непохожим
На всех остальных. Взрослее
Казался. Не так прямодушен.
Иудой Искариотом
Его называли люди.
Царя он в Учителе видел,
Евреям несущего волю.
Но не оправдались надежды
На счастье и славу земную.
Наставник учил смиренью,
Любви и к врагу и к брату.
А дьявол шептал: «Не Бог он,
Не царь Иисус – просто плотник».
Непросто с мечтой распрощаться,
Смиренье принять как доблесть,
И родину без защиты 
Оставить врагам на радость.

- Не Бог он, не Бог – просто плотник,-
Шептал в наважденье Иуда.
Но что делать с нежностью в сердце?
Что делать с любовью братской?
Все видел, что с другом творится,

Учитель все знал, но не мог он
Нарушить сам промысел Божий.
Он видел грядущую муку,
Свою и Иуды как брата.
- Что делаешь, делай скорее,-
Сказал он, подав кусок хлеба
Иуде Искариоту.
И после сего куска хлеба
Вошел сатана в Иуду.

В последнюю ночь перед казнью
Заснули в саду Гефсиманском,
Как дети, друзья Иисуса.
Учитель не спит и несчастный
Не спит предающий Иуда.
Как будто ведет его кто-то
К предательству неотвратимо.
На вечное поруганье 
Идет ученик любимый.
Меняются ежеминутно
Все помыслы. Негодованье
Любви уступает место.

Вот резко назад повернул он,
И слезы, и пот утирая,
Направился в сад Гефсиманский.
Вдруг кто-то идет навстречу
Похожий на Иисуса.
Нет, это не он, а скорбный
Подходит к Иуде ангел
И смотрит ему прямо в душу.  

Приходит прозренье: должен
Исполнить он промысел Божий.
Ведь если не он, то кто же?
Он знал, что другие смогут
И жизнь отдать, но не душу.

Всю ночь не до сна фарисеям:
Избавиться от Иисуса
До праздника пасхи им нужно,
А то будет праздник не в праздник.
Не могут своими руками
Расправиться с неповинным –
Им чистыми нужно остаться,
Вину возложив на другого.

И вот долгожданный Иуда
Вошел, на себя непохожий.
Казалось, ума он лишился.
И тридцать сребреников взял он!
Исполнил, исполнил, что должно!
Привел к Иисусу римлян!
- Что ты мне доверил – я сделал!
В Иудином поцелуе
Любовь и тоска такая, 
Что даже Учитель вздрогнул.
А дьявол оставил Иуду
На собственное растерзанье.

Кто мог бросить камень в Иуду:
Не те ли, что разбежались,
Как овцы при виде волка,
При появленье римлян;
Не тот ли, слабейший духом,
Кто до петушиного крика
Отречься успел три раза?
Кто смел бросить камень в Иуду? 

Что значит для иудея
Покончить с собой? Невозможно
Теперешним людям представить
Второй страшный грех Иуды.

Неслыханное дело! Покончить 
Не только с жизнью –
С душою своей покончить!
Вообразить невозможно,
Какие испытывал муки
Несчастный презренный Иуда.
Какую тоску от утраты,
Утраты любви Иисуса
Он взял перед смертью с собою.
В мозгу его воспаленном
Все спуталось. А ведь мог бы
Придти и он на Голгофу
И слезно молить о прощенье
Распятого Сына Бога.

Но не поверил Иуда
В Спасителя душ наших грешных.
И это его сгубило!

Еще новый день не начался –
Качался в петле Иуда.
Не вынесла душенька муки.
Стенает душа и плачет
И улететь не может
От мертвого страшного тела.
Она о себе тоскует,
И муки ее страшнее,
Чем муки распятого тела.

Слетаются черные птицы,
И солнце чернеет от боли.
В день третий, совсем обессилев,
Садится на череп птичка
Хозяину, что когда-то
Мечтал возвеличить Израиль.
Чу… Кто-то идет… знакомый.
Душа встрепенулась в надежде.
Воскресший Учитель подходит
К несчастному телу друга.
- Не бойся, - душе говорит он.
- Со мною поднимешься в Царство
Пославшего нас на муки.

Шипит, распластавшись, дьявол.
Не смог он крикунью-кроху
Второй раз прельстить. Упускает
Такую добычу нечистый.

А что же в Иерусалиме?
- Воскрес Раввуни! Магдалина
Рыдает, кричит и смеется.
И молится Богу Мария –
Счастливая Мать Иисуса.
Но что-то мешает счастью,
Как будто бы долг неоплатный
Висит над душой ее светлой.
- Прощайте врагов ваших,- шепчет
Хранитель души Марии.
И вспомнила об Иуде
Счастливая мать Иисуса.

За стены Иерусалима,
Где женщинам вовсе не место,
Воскресшего Мать приходит.
И видит: ее Иешуа
Хоронит в расщелине друга.
Упала на землю Мария. Целует ее,
Простирает к воскресшему Сыну руки.
- Иуду прости, мой Сыне!
- Да он неповинен, жено,-
Сказал Иисус и заплакал.

Иуду простил Спаситель,
Но не простили люди.
Упрямо века плюются:
- Предатель Иуда, предатель.
- Прощайте врагов ваших, люди,-
Так говорил Спаситель.
И Бог погубить не желает
Отверженного душу.

И плакали все, кто слушал
Рассказ о годах далеких.
                                                            5.03.2012

ПОЛЕТ

Жила-была белая крыса…
Престранная белая крыса…
Уродина – да и только.
Смеялось крысиное племя:
- Ха-ха! Ха-ха-ха! Смотрите!
Опять на утес побежала
Заячью жрать капусту!
Однажды она не вернулась.
- Подохла! Да так ей и надо!
Все тут же о ней забыли.

Верона, так звали крысу,
Стоит одна на утесе
У красного чертополоха.
И горько вздыхает бедняга,
Подняв свою голову к небу, 
Где вольно кружатся чайки.
Она тоже хочет быть птицей,
Кружиться над волнами моря
И рыбу выхватывать слету.
Мечтают не только люди…

С утра, чуть похрумкав капусты,
Верона – к чертополоху!
Став столбиком, будто суслик,
И лапки на грудь положивши,
Все смотрит и смотрит в небо,
Все ищет глазами море.
Оно бьется где-то рядом,
Но ей его волн не видно.
Чуть слышно пищит Верона:
- Я – чайка! Я – чайка! Я – чайка!

Однажды орел соблазнился
Добычей такой неподвижной.
Схватить хотел глупую крысу,
Но сел рядом… и передумал.
Ведь крыса не убегала.
Верона смотрела в небо.
- Больная, должно быть, дура.
Еще заражусь… И скрылся.
Опасность? Она даже краем
Мечтательницы не коснулась.

Одна белоснежная чайка, 
Ее братья Роузом звали,
Заметила столбик на камне.
Стоит он, а то уходит,
Когда отдыхают птицы.
Узнать решил Роуз, в чем дело.
И видит – то белая крыса,
Подняв к небу голову, смотрит,
Любуется птичьим полетом.
Как странно все это, как странно!

- Какая прекрасная крыса…
Худая, давно, знать, не ела.
Слетаю за маленькой рыбкой,
Чуть-чуть подкормлю бедолагу.
Принес он Вероне рыбешку,
Одну, и другую, и третью…
Уселся почти что рядом
И смотрит на белую крысу.
В глазах ее светится что-то
Совсем не крысиное – птичье.

- Летать ты, наверное, хочешь? –
Спросил, на ответ не надеясь.
Как может какая-то крыса
Понять королевскую чайку?
Но вздрогнула жалкая крыса.
Без слов отвечает чайке:
- Полет – есть мечта моей жизни,
- Какие понятия знает
Престранная эта крыса…
А та подсказала:
                         - Верона.

Взлетел Роуз к синему небу
И сердцем Всевышнего просит:
- Дай силы! Позволь Вероне
Крысиный свой род оставить –
Полету позволь научиться!
Неясен ответ, но надежда
Звучала в словах суровых.
- Учи! Вы подниметесь оба…
Летит белоснежная чайка
Полету учить подругу.

- Ну что, не раздумала, Рона?
(Он так сократил ей имя).
- Полет – это очень опасно.
В ответ усмехнулась Верона.
Не верите? Так вам и надо!
Полет в ваши планы не входит.
Подставила ухо Верона.
- Друг, сделай кружок над утесом.
Не бойся. Пусть даже уронишь –
Я буду тебе благодарна.

Что делать? Берет осторожно
В клюв правое ухо Роуз.
И сжал его…
                      - Очень больно?
- Терпимо! Давай, поднимайся!
Летит над утесом чайка
И крысу несет осторожно.
Потом опускает на камень
И смотрит в глаза подруге.
В глазах этих – ликованье,
А ухо – с кровавым подтеком…

Вот так начинала учиться
Упрямая крыса Верона.
И падала, и вставала,
И прыгала, лапки раскинув.
За лапку носил ее Роуз.
За хвост он кружил ее часто.
Головокруженье не просто
Преодолеть Вероне.
А страха, вот страха не знала
Отважная ученица.

Прознало крысиное племя,
Что там, на утесе, творится.
- Покончить с чертовой мгновенно,-
Велела верховная крыса.
И забеспокоились чайки:
- Куда же наш Роуз мог кануть?
Судьба так подстроила мудро,
Что встретились крысы и чайки,
В том месте, где Роуз Верону
Учил азам первым полета.

На глупую белую крысу
Родное набросилось племя,
Но Роуз поднял подругу
Над местом кровавой схватки.
Опомнились чайки от страха
И крыс стали сбрасывать в море.
Совсем это было не просто –
Кусались, бросались крысы,
И смелые чайки гибли…
Но выиграли сраженье.

Остался один крысенок.
Помчался в нору родную.
Верховная в ужасе крыса.
Напуганных взяв лизоблюдов,
Отправилась в дальние земли.
А чайки, веселые чайки,
Оправившись от сраженья,
Над парой влюбленной летали
И криками поощряли 
Отчаянную ученицу.

Однажды проснулась Верона
И видит свой собственный хвостик.
Он ночью-то отвалился – 
Без всякой при этом боли.
И что-то мешает спинке,
Как в детстве, слегка поваляться.
- Да это ж растут мои крылья!
А Роуз в таком был восторге,
Что сделал кругов восемнадцать
В сиянии светлого утра.

С тех пор с каждым днем становилась
Все больше похожа на чайку
Прекрасная вольная Рона.
И вот наступил долгожданный
Тот день, когда обе птицы
Поднялись к синему небу,
И Рона увидела море!
Не краешек, как когда-то,
Бескрайнее грозное море
Увидела белая птица.

И, круг над утесом покинув,
Рванулась в стихию моря!
За бесшабашной следом
Рванулся влюбленный Роуз.
Догнал и хотел заставить
Вернуться к утесу Рону.
Но где там! Его подруга
Над беспокойным морем
На неокрепших крыльях
Кружилась! Кружилась! Кружилась!

Поднялся вдруг шквальный ветер.
Сломал неокрепшие крылья
И закружил влюбленных
В последнем предсмертном танце.
Погибли две Белых Птицы,
Два сердца в одном порыве.

До ночи стонали чайки,
Кружились над тем утесом,
Где белая крыса Верона
Твердила и дни и ночи:
- Я – чайка! Я – чайка! Я – чайка!
Где Роуз, влюбленный Роуз
Кормил ученицу рыбой.

И до сих пор летают,
И славят влюбленных птицы,
Кружатся над тем утесом,
Где чудо преображенья
У всех на глазах свершилось.
2013г.

ПРОПАВШАЯ  СТРОКА

Ранним утром явилась строка.
Не строка – жизни вольная суть.
И пропала. Уж наверняка,
Мне исчезнувших слов не вернуть.

Ну, а все ж, почему,  почему
Мне в мои -то,  мои -то года
Будто ветер предгрозья дохнул.
Будто сброшена горя узда.

Кто меня поднимает с колен
Одиночества и суеты,
Разжимает объятия стен?
Это, Господи,  ты, только ты!

2013г.